— В ванную, значит, собралась? А грязь за тобой кто вытирать будет — домовой? — Артём скривил губы и с отвращением посмотрел на её промокшие джинсы. — Ты сейчас мне весь коридор в болото превратишь. Я вчера пол натирал, между прочим. Ты вообще понимаешь, сколько стоит такая паркетная доска? Вода ей противопоказана, Марина. В отличие от тебя, как я вижу, после твоей ночной прогулки.
— Ты сейчас серьёзно? — голос у неё сорвался, взлетел почти до крика, но тут же ослаб, задавленный дрожью. — Я околею! Я, может, уже воспаление лёгких подхватила! А ты мне про пол рассказываешь?
— Хватит причитать. Закалишься, — равнодушно бросил он и ткнул пальцем в маленький жёсткий коврик у двери, на котором обычно оставляли грязную обувь. — Раздевайся тут. Прямо на месте. Чтобы дальше порога ни одна капля не попала. Всё тряпьё — в пакет. Потом, когда перестанешь с тебя течь, пойдёшь в душ. И смотри, стены не трогай. Обои итальянские, их нормально не отмоешь.
Марина смотрела на него и будто видела впервые. Перед ней стоял тот самый человек, с которым она прожила пять лет. Тот же Артём, который когда-то приносил ей букеты, держал за руку на набережной и увозил летом к морю. Но сейчас в его лице не осталось ничего от мужа. Это был надзиратель, холодный и аккуратный. Он даже не злился. Просто следил за порядком — так же невозмутимо, как раскладывал инструменты в своём гараже.
— Ты хочешь, чтобы я снимала с себя одежду прямо в коридоре? — переспросила она, чувствуя, как к холоду примешивается липкий, унизительный стыд.
— Я хочу, чтобы в моём доме было чисто. Нормальное желание хозяина, — Артём сложил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку. — Давай без спектаклей. Чем быстрее избавишься от этих мокрых лохмотьев, тем быстрее попадёшь под горячую воду. Это же тебе самой выгодно.
Онемевшими пальцами, которые почти не слушались, Марина попыталась расстегнуть молнию на джинсах. Ткань пропиталась водой, стала грубой, тяжёлой, словно кусок мокрого брезента. Замок застрял. Она дёргала бегунок, ломала ногти, захлёбывалась тихими всхлипами от бессилия, а Артём всё это время стоял рядом и наблюдал.
Он даже не отвернулся.
В его глазах не было ни жалости, ни желания, ни человеческого смущения. Только сухое, почти медицинское любопытство — так смотрят на букашку, увязшую в смоле и всё ещё пытающуюся выбраться.
Стянуть с себя узкие мокрые джинсы оказалось настоящей мукой. Марина подпрыгивала на одной ноге, соскальзывала, теряла равновесие. В какой-то момент она инстинктивно упёрлась грязной ладонью в стену, оставив на светлых обоях расплывчатый серый след.
Со стороны Артёма сразу раздалось недовольное цоканье.
— Ну вот, я же предупреждал, — протянул он с показным вздохом, уставившись на пятно. — Потом влажной салфеткой протрёшь. И не забудь, а то засохнет.
Когда на ней осталось только бельё — такое же промокшее, прилипшее к коже и ледяное, — Артём кивнул на её сумку. Он всё это время держал её у себя, но отдавать явно не собирался.
— Моя сумка… — Марина протянула руку. — Дай телефон. Мне надо маме позвонить, сказать, что мы добрались. Она ведь переживает.
Артём усмехнулся и нарочито медленно убрал сумку за спину.
— Сумка временно изъята, — произнёс он почти весело, будто забавлялся с ребёнком. — До утра. Мера профилактики. Чтобы ты не натворила ерунды на эмоциях.
— Какой ещё ерунды? Артём, отдай! Там ключи, кошелёк, документы!
— Именно. Там всё, что помогает сбежать, — спокойно ответил он. — А я вас, женщин, прекрасно знаю. Сейчас отогреешься, начнёшь себя накручивать, позвонишь какой-нибудь разведённой подружке, и понесётся: «Ах, он тиран, ах, спасите меня». Нет уж. Сегодня ты остаёшься дома. Без связи с внешним миром. Осмысливаешь урок и делаешь выводы. Телефон тебе ни к чему. Твоей маме я сам напишу, что мы вернулись и ложимся спать. А тебе полезно побыть в тишине. Назовём это информационной разгрузкой.
Он повернулся и неторопливо ушёл в гостиную. Сумку бросил на кресло — достаточно далеко, чтобы Марина не смогла дотянуться.
— И да, — добавил он через плечо, даже не обернувшись. — Я видел, кто тебе названивал, пока ты героически шлёпала по лужам. Ольга? Серьёзно? Ты бы ещё сразу в полицию набрала. Хорошо, что я звук отключил. Не люблю, когда какие-то посторонние трели отвлекают меня от дороги.
Марина осталась стоять на коврике, обняв себя руками. По коже бежали мурашки, губы свело от холода. Но унижение жгло куда сильнее, чем ледяная вода. Он копался в её телефоне. Проверял, кто ей звонит. Отрезал её от людей так же спокойно, как час назад отрезал от тепла и безопасности, оставив одну на трассе под дождём.
— Ты чудовище… — еле слышно сказала она ему вслед.
— Я глава семьи, — донеслось из гостиной вместе с глухими звуками футбольной трансляции. — И отвечаю за безопасность нашего экипажа. Иди мойся, Марина. Только воду зря не лей. Счётчик, между прочим, крутится. Если устроишь там заплыв, вычту из твоих карманных денег на следующий месяц.
Она сделала шаг к ванной и вдруг поняла: голой она чувствует себя не из-за отсутствия одежды. С неё словно содрали кожу. До мяса. До самой боли.
В ушах по-прежнему гудели грузовики, проносившиеся мимо в темноте, и шумел дождь, залеплявший лицо. Но страшнее этого гула была тишина квартиры — сытая, тёплая, уверенная. В этой тишине её муж, человек, с которым она делила постель и строила планы, спокойно ел пиццу и смотрел футбол, прекрасно зная, что она добиралась до него через грязь, страх и отчаяние.
— И ещё, — голос Артёма снова ударил ей в спину уже у самой двери ванной. — На чём ты там всё-таки приехала? На какой-то маршрутке? Или тебя водитель подобрал? Надеюсь, не слишком приставал? Хотя, знаешь, приличные женщины по ночным трассам не бродят и в кабины к незнакомым мужикам не забираются. Осторожнее надо быть, Марина. А то мало ли что он мог подумать про такую… путешественницу.
Она рывком захлопнула дверь ванной и, не удержавшись, съехала спиной по холодной плитке вниз.
Слёзы, которые Марина сдерживала всю дорогу, наконец прорвались. Они текли по щекам, смешивались с грязной водой, капавшей с волос, оставляли на подбородке солёные дорожки. Но это уже были не слёзы жалости к себе. Нет. В них было что-то другое — горькое, беспощадное, отрезвляющее.
Она подняла глаза на запотевшее зеркало. В мутном отражении стояла не жена. Не женщина, которую любят, защищают и ждут дома.
На неё смотрела жертва, только что понявшая самое страшное: её палач не где-то снаружи, не на тёмной трассе и не в чужой машине. Он сидит в соседней комнате, смотрит футбол, доедает пиццу и считает себя правым.
Когда Марина наконец вышла из ванной, закутавшись в махровый халат, Артём даже не поднялся ей навстречу.
— Долго ты там плескалась, — недовольно бросил он из кухни.