— Счётчик воды, между прочим, наматывает так, будто ты там бассейн наполняла, — продолжил Артём, даже не пытаясь скрыть раздражения. — И ради чего? Грязь с себя, может, оттёрла, а вот глупости из головы душем не вымоешь. Тут работа посерьёзнее нужна.
Марина промолчала. Она стояла посреди кухни, плотнее запахивая на себе махровый халат. Сейчас эта мягкая ткань казалась ей не одеждой, а последней защитой, тонкой стеной между её разбитым телом и человеком, который называл себя её мужем. Мокрые волосы прилипли к шее и щекам, тяжёлыми прядями падали на плечи. Ей хотелось только одного — горячего чая. Даже не чая, а просто кипятка с ломтиком лимона, чтобы хоть немного унять дрожь, засевшую где-то внутри и не отпускавшую её даже после долгого, почти обжигающего душа.
Она молча потянулась к чайнику, но широкая ладонь Артёма легла на её запястье и остановила движение. Он не сжал до боли, нет. Но в этом прикосновении было столько привычной власти, будто хозяин одёрнул собаку, решившую шагнуть туда, куда ей не позволено.
— Потом попьёшь, — сказал он, устраиваясь за столом и лениво откидываясь на спинку стула. — Я есть хочу. Пока ты там отмокала, от той жалкой пиццы уже ничего не осталось. Нервы, знаешь ли, тоже силы забирают. Я переживал, ждал, думал: дошло до тебя или опять придётся объяснять? Это утомляет.
Марина медленно повернула к нему лицо. Глаза у неё были сухие, красные от ветра, пыли и усталости. Она смотрела на Артёма так, словно перед ней оказался какой-то незнакомый, сломанный механизм, внезапно начавший скрежетать и дымиться.
— Ты сейчас просишь приготовить тебе ужин? — тихо уточнила она, и её голос прозвучал глухо, будто шёл издалека. — После того как я шла по обочине в темноте? После того как ты заставил меня раздеваться у двери, словно я заразная?
— Не устраивай театр, Марина, — поморщился Артём. — Мы уже дома. Всё закончилось. Ты вернулась в семью, в нормальные условия, в тепло. А за это, как ни странно, надо что-то делать. Машина моя тебя возила. Квартира моя тебя греет. Будь добра, выполняй то, что от тебя требуется. Хочу мясо. Нормальный стейк. В морозилке был кусок мраморной говядины. Достань.
— Он замёрзший, Артём, — сказала она. — Там не мясо, а ледяной брусок.
— Так разморозь, — он развёл руками, будто поражался её тупости. — Микроволновку зачем придумали? Или мне после трёх часов за рулём самому к плите становиться? Я устал, между прочим. А ты просто прошлась на свежем воздухе. Тебе, кстати, тоже полезно будет поесть. После физической нагрузки аппетит хороший. Давай, не стой. Ты знаешь, как я люблю. С кровью.
Внутри Марины что-то оборвалось. Не громко, без вспышки, без взрыва. Так в сухом лесу под ногой незаметно ломается тонкая ветка. Это не было яростью. И не обидой. Скорее полным, ледяным прекращением всего, что ещё связывало её с этим человеком. Последняя нить — жалость, привычка, память о прежних годах — лопнула и рассыпалась в прах.
Она подошла к холодильнику. Открыла морозильную камеру. Изнутри вырвался белёсый холод, коснулся лица, но Марина даже не вздрогнула. Ей уже было всё равно. Она сама ощущала себя вырезанной изо льда. Пальцы нащупали твёрдый вакуумный пакет. Внутри лежал тяжёлый килограммовый кусок мяса, смерзшийся до состояния камня.
Марина вынула его и опустила на разделочную доску. Глухой удар прокатился по кухне, будто на дерево положили кирпич. Артём довольно хмыкнул.
— Вот так-то лучше, — одобрительно произнёс он, наблюдая за ней с видом наставника. — Видишь, ничего сложного. Просто каждому нужно помнить своё место. Ты ведь умная женщина, Марина, когда перестаёшь включать истерику. Сегодняшний вечер, между прочим, был полезным. Проверка отношений на прочность. Стресс-тест. И мы его почти прошли.
Он вытянул руки, хрустнул пальцами и улыбнулся той снисходительной улыбкой, от которой у неё раньше слабели колени. Теперь же от неё к горлу поднималась тошнота.
— А в следующий раз, — мечтательно продолжил Артём, глядя куда-то в потолок, — если снова начнёшь квакать мне под руку или учить, как вести машину, будем действовать жёстче. Пять километров — это так, разминка. Пробная версия. В другой раз высажу тебя километров за двадцать до города. И не там, где трасса и фонари, а где-нибудь возле лесополосы. Там, где связи нет. Чтобы ты наконец поняла, что такое остаться одной без мужа.
Марина стояла к нему спиной. В руке она всё ещё держала холодный пакет с мясом. Она не положила его в микроволновку, не стала снимать плёнку, не потянулась к тарелке. Просто сжимала этот ледяной брусок, чувствуя, как мороз впивается в ладонь и будто поднимается выше, проникая в кровь.
— Двадцать километров, — негромко повторила она.
— Именно, — с удовольствием подтвердил он. — И сумку заберу. И куртку тоже. Чтобы мотивация добраться домой была посильнее. Я, Марина, в душе педагог. Я из тебя нормального человека делаю. Женщину, которая ценит заботу и умеет молчать, когда мужчина решает серьёзные вопросы.
Он замолчал. Наверное, ждал привычных звуков: звона тарелок, шороха упаковки, шипения масла на сковороде. Тех маленьких бытовых шумов, которые столько лет означали для него одно — она подчинилась. Но кухня погрузилась в странную, плотную тишину. Только холодильник ровно гудел, да из крана падали редкие капли, отсчитывая последние секунды их брака.
Марина медленно обернулась. В её руках по-прежнему был кусок мяса, но теперь он уже не выглядел продуктом для ужина. В этом тусклом кухонном свете он напоминал камень. Тяжёлый, холодный, предназначенный совсем не для сковороды.
Её взгляд скользнул по столу. Рядом с локтем Артёма лежали ключи от машины. Брелок с эмблемой дорогой немецкой марки тускло поблёскивал под лампой.
— Ты прав, Артём, — произнесла Марина почти шёпотом. И впервые за весь этот вечер в её голосе не дрогнула ни одна нота. — Урок я запомнила. На всю жизнь.
— Ну вот, другое дело, — бросил он, даже не удостоив её взглядом, потому что уже уткнулся в телефон. — Жарь. И не забудь: с кровью.
Марина сделала шаг к столу. Но не в сторону плиты. Она подошла вплотную к мужу, который был так уверен в собственной безнаказанности, что даже не поднял головы. Она смотрела на его макушку, на аккуратно подстриженные волосы, на расслабленную позу человека, окончательно уверенного, что всё вокруг принадлежит ему.