Оставшуюся сумму Дмитрий одолжил у знакомого юриста. Тот не стал задавать лишних вопросов, просто молча передал деньги.
К вечеру Татьяна заметила пустое место в гараже.
— Машину продал? — спросила она резко. — И ради кого всё это?
— Ради человека, которому сейчас без помощи не выбраться.
— Значит, у тебя кто-то есть.
Дмитрий поднял на неё глаза. Впервые за долгие годы он не стал прятаться за отговорками и недомолвками.
— Она появилась в моей жизни раньше тебя. И, похоже, всё лучшее, что во мне когда-то было, осталось рядом с ней.
Татьяна побелела. Потом криво усмехнулась — так она всегда делала, когда не знала, как скрыть растерянность.
— Ты бы не забывал, где служишь и чей дом столько лет называешь своим.
— А я как раз только теперь перестал об этом забывать, — тихо ответил он.
Оксану прооперировали спустя два дня. Мария Ивановна всё это время сидела в больничном коридоре рядом с Алиной и не выпускала её ладонь из своей. Дмитрий мерил шагами пространство от окна до кулера с водой и обратно. Раньше ему казалось, будто жизнь навязали ему силой, будто он оказался в чужой роли против собственной воли. Теперь эта удобная ложь рассыпалась. Никто не держал его крепче, чем он сам.
Когда врач вышел и сказал, что первый этап прошёл даже лучше, чем они рассчитывали, Мария Ивановна закрыла лицо руками и заплакала без звука. Алина придвинулась к Дмитрию вплотную — не обняла, но и не отошла.
— Мама теперь откроет глаза? — спросила она.
— Мы будем ждать. И делать всё, чтобы ей помочь, — ответил он.
В этот момент пальцы в кармане наткнулись на маленький зелёный пистолетик. Виктор сунул игрушку Дмитрию перед отъездом, сказав: «Пусть будет на память».
— Держи, это твоё.
Алина взяла пистолетик, недолго посмотрела на него и убрала в карман куртки — как вещь, которая уже выполнила своё предназначение.
Оксана пришла в сознание не сразу. Алину к ней пустили позже. Дмитрий остался ждать за дверью палаты и не понимал, имеет ли право войти следом за дочерью, будто это само собой разумеется.
Мария Ивановна вышла первой.
— Идите, — сказала она. — Она спросила, кто оплатил лечение. Я не стала придумывать неправду.
Оксана лежала совсем бледная, руки тонкими линиями покоились поверх одеяла. Но глаза остались прежними — серыми, внимательными, удивительно спокойными. Она долго смотрела на него, прежде чем произнести:
— Здравствуй, Дмитрий.
— Оксана… Я даже не знаю, с каких слов начинать.
— С правды, — устало сказала она. — Если не откладывать её на годы, это самое простое.
Он сел рядом, но не посмел прикоснуться к её руке без разрешения.
— Я испугался. Тогда. За все эти годы я не нашёл для этого другого слова. Меня пугали нищетой, потерей работы, скандалом в семье, и я убедил себя, что потом всё исправлю. А потом молчать оказалось легче. Я искал тебя, Оксана, но недолго. Недостаточно. Это правда. А дальше просто спрятался в той жизни, которую за меня заранее придумали.
Она слушала без упрёков. Только пальцы чуть сильнее сжали край одеяла.
— О ребёнке я узнала уже после нашего расставания, — сказала Оксана. — Хотела написать тебе. А потом представила твою мать, ваш дом, разговоры за закрытыми дверями… И решила, что не позволю им смотреть на мою дочь даже с жалостью. Не знаю, правильно ли поступила. Может, да. Может, нет.
— Алина — моя?
— Твоя.
Дмитрий кивнул и долго не мог вымолвить ни слова.
— Мне не документы нужны, — наконец произнёс он.
Оксана прикрыла глаза.
— Не спеши казаться хорошим, Дмитрий. Дети сразу чувствуют, где правда, а где человек просто отчаянно хочет расплатиться за свою вину.
Он не стал оправдываться.
С Татьяной всё закончилось некрасиво, хотя и без громких сцен. Её отец попытался надавить через работу, но Дмитрий написал заявление раньше, чем его успели показательно выставить за дверь. Тот самый юрист занялся разводом. Татьяна звонила то с угрозами, то с язвительными смешками, а в последний раз говорила уже почти без сил.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила она.
— Может быть, — ответил Дмитрий. — Но не о том, что ухожу.
После больницы Оксану выписали к Марии Ивановне.