На третьем пролёте грохот внезапно оборвался. В тишине раздалось тяжёлое, сердитое сопение, кто-то, видно, переводил дух. Через несколько секунд всё началось снова: бум, тук-тук, бум. Ирина узнала бы эту поступь даже сквозь сон. Именно так по этим ступеням уже однажды взбирались — в день её свадьбы, когда мать Сергея притащила в их квартиру три огромные кастрюли голубцов.
— Мама, — выдохнул Сергей и, к удивлению Ирины, заметно оживился. — Это мама приехала! Ну слава богу!
— Ты её позвал? — спросила Ирина, не отводя от него взгляда.
— Да нет, она сама… — ответил он, но интонация выдала его раньше слов. Ирина сразу поняла: никакая не сама. — То есть я сказал ей, что возвращаюсь. Она решила приехать, поддержать.
На площадке наконец появилась Надежда Михайловна. Семьдесят девять лет, ростом чуть выше полутора метров, в старом пальто с воротником из меха какого-то давно исчезнувшего зверя и в вязаной шапке, надвинутой почти до самых очков. В одной руке она тащила за собой клетчатую хозяйственную тележку на двух колёсиках, набитую так, что сверху торчали узлы, пакеты, банки и непонятные свёртки. Второй рукой прижимала к боку сумку, перекинутую через плечо. Лицо у неё раскраснелось от подъёма, зато глаза оставались колючими, деловыми, хозяйскими — как у человека, который пришёл не в гости, а принимать помещение по акту.
— Ну что, Иринка, дождалась? — громко произнесла она вместо приветствия, преодолев последнюю ступеньку. — Открывай уже, нечего в щёлку смотреть. Я с дороги, у меня ноги не казённые.
Ирина молча глядела на свекровь через дверную цепочку. Слова в ней поднимались разные — и вежливые, и такие острые, что ими можно было бы резать стекло. Но вслух она сказала самое простое:
— Здравствуйте, Надежда Михайловна. А вы, собственно, к кому?
— К сыну. И к тебе, — отрезала та. — Что значит «к кому»? К семье приехала. Дай хоть пальто снять.
— Мам, погоди, — попытался вставить Сергей.
Но Надежда Михайловна ждать не собиралась. Она подошла вплотную к двери, плечом отодвинула сына и уставилась на Ирину снизу вверх, через толстые стёкла очков.
— Слушай сюда, — начала она тоном, который не предполагал возражений. — Я человек прямой, ходить вокруг да около не умею. Мой сын едва не сгинул из-за какой-то пустоголовой вертихвостки. Теперь опомнился, пришёл назад. Ты, Ирина, должна радоваться, что он вообще вспомнил дорогу домой. Мужики после сорока, они, знаешь, какие? Их носит. Сегодня туда, завтра сюда. А женщина должна стоять крепко. Не бегать следом, а стоять. Ты стояла? Стояла. Вот и умница. Теперь отпирай.
— Надежда Михайловна, вы сказали что-то про вещи.
— Какие ещё вещи?
— У вас тележка.
Тележка у её ног опасно накренилась, и из неё выкатилась банка с огурцами. Банка глухо ткнулась в коврик у двери. Надежда Михайловна, даже не наклоняясь, ловко подтолкнула её обратно носком ботинка.
— Картошка тут, из погреба, килограммов двадцать, — с достоинством пояснила она. — Закрутки. Тёплое. Лекарства. Всё, что нормальным людям на зиму нужно. Квартиру я сдала.
— Простите, куда сдали? — Ирина даже моргнула.
— Жильцам сдала. Приличным людям. Молодая пара из Сум: она медсестра, он на заводе работает. Десять тысяч гривен в месяц, до апреля. Всё по-честному, как положено. Так что до весны мне жить негде. У вас перекантуюсь. В тесноте, как говорится, да не в обиде.
Повисла тишина. Настолько густая, что из квартиры напротив явственно донеслось чьё-то сдержанное «ой».
Ирина посмотрела сначала на свекровь, потом на Сергея, потом снова на Надежду Михайловну — и вдруг с ледяной ясностью поняла: этот план давно составлен. Не здесь и не при ней. Где-то на кухне, за чаем, всё уже обсудили, прикинули и решили. Сын вернётся. Мать переедет. А Ирина, как всегда, хорошая, мягкая, привычная, распахнёт дверь, поставит чайник, достанет кастрюлю.
— Значит, вы уже всё решили, — тихо сказала она.
— А что тут решать? — Надежда Михайловна всплеснула руками. — У тебя двухкомнатная квартира. Место есть. Я в маленькой устроюсь, Сергей с тобой — в большой. Мне много не требуется: кровать, тумбочка, телевизор чтобы повесить напротив. Готовить буду сама, если настроение будет. А то я смотрю, у тебя всё борщ да борщ. Любому надоест.
— Мам, — негромко произнёс Сергей.
— Что «мам»? Я правду говорю! — свекровь повысила голос, и он прокатился по подъезду звонким эхом. — Ирина, ты женщина добрая. Одна в двух комнатах сидишь — зачем тебе столько пространства? Пустые комнаты, они тоску разводят. А тут семья будет. Родные люди рядом. Мужчина в доме.
Дверь напротив открылась шире. На площадку вышла Галина Юрьевна — в стёганом халате с вышитыми лебедями и с блюдцем в руке. На блюдце аккуратными кружочками лежал нарезанный огурец. Соседка даже не пыталась делать вид, будто случайно оказалась рядом. Она встала ровно между своей дверью и дверью Ирины, облокотилась о перила и принялась жевать огурец с выражением человека, который купил билет в первый ряд.
— Добрый вечер, — вежливо сказала она. — Вы не стесняйтесь, меня как будто нет. Я тут живу.
— У нас, между прочим, семейный разговор, — раздражённо бросила Надежда Михайловна.
— Так и у меня семейный, — невозмутимо ответила соседка. — Мы с Ириной Сергеевной одна подъездная семья.
— А вы вообще кто?
— Галина Юрьевна. Квартира сорок седьмая. Бывший бухгалтер. Если понадобится, могу прикинуть, сколько у вас добра в этих узлах.
— Не лезьте не в своё дело! — скомандовала Надежда Михайловна.
— Я не лезу, — мягко пояснила Галина Юрьевна. — Я напротив проживаю. Это разные вещи.
Сергей воспользовался возникшей паузой. Он придвинулся ближе к двери и заговорил низким, почти проникновенным голосом — тем самым, которым когда-то, в первые годы их отношений, просил Ирину выйти за него замуж:
— Ир, давай нормально. По-человечески. Ну что ты, правда? Мы же взрослые люди. Все ошибаются. Ты сама всегда говорила, что семья — самое важное. Я пришёл с повинной. С мамой, с вещами. Открой дверь. Дай хотя бы тарелку борща — и спокойно всё обсудим.
— Сергей, — тихо сказала Ирина, — а что именно ты собираешься обсуждать? Долг, который я должна за тебя закрыть? Или где будет жить твоя мама?
— Ну… — он замялся. — Если честно, и то и другое. В идеале.
— И тебя на диване.
— Или на кровати, — неловко поправил он. — Как ты скажешь.
Надежда Михайловна тяжело вздохнула, окинула невестку взглядом, в котором плескалась вся её многолетняя обида, неприязнь и железная уверенность в собственной правоте.
— Ирина, не упрямься, — произнесла она уже почти наставительно. — Ты одна. Женщина без мужчины в доме — как окно без занавески: всем видно, что внутри пусто. А мы тебе семью вернём. Сына моего вернём. Чего тебе ещё надо?
— Тишины, — ответила Ирина.
— Это ты сейчас так говоришь. А придёт зима — сама тепла захочешь.
— Зима у меня и так за окном, Надежда Михайловна. А тепло у меня своё. Батареи работают.
— Ирина! — рявкнула свекровь. — Я пожилой человек! Мне семьдесят девять лет! Ты правда выставишь больную женщину на лестницу?
— У вас есть дача, — спокойно напомнила Ирина.
— Какая дача? — Надежда Михайловна на миг сбилась. — Там зимой дубак.
— Там печь, — вмешалась Галина Юрьевна, доедая последний кружочек огурца. — Я там была. В Тальном у вас хороший сруб, пока Сергей его ставил.
— А вы откуда это знаете? — резко повернулась к ней свекровь.
— Ирина рассказывала.
Сергей вдруг налился багровым цветом. До него дошло, что красивого возвращения, на которое он, видимо, рассчитывал, не выходит. Вместо трогательной сцены прощения получалась жалкая, постыдная картина: он на лестничной площадке, мать с тележкой, соседка с огурцом и бывшая жена за дверью на цепочке. Его самолюбие, раздутое, но хрупкое, как мыльный пузырь, не выдержало и лопнуло.
— Да хватит уже! — выкрикнул он. — Я что, на лестнице стоять должен? Это и моя квартира тоже! Я здесь зарегистрирован!
— Регистрация не делает тебя собственником, — ровно сказала Ирина. — Квартира досталась мне от родителей. Ты в ней жил, Сергей. Пятнадцать лет жил. И жил неплохо. Но не ты её строил и не ты покупал.
— А, вот как ты теперь заговорила!
— Именно так.
— Всё. Я захожу, — резко решил Сергей. — Мам, держи тележку.
Он дёрнул дверь на себя. Цепочка натянулась, тонко звякнула, створка подалась всего на пару сантиметров. Ирина прижала её плечом и упёрлась ступнями в пол. В эту секунду она почувствовала, как где-то в груди вспыхивает что-то горячее, злое и удивительно чистое — словно кто-то щёлкнул зажигалкой и зажёг газовую конфорку.
— Сергей, отпусти дверь.
— Открывай нормально!
— Отпусти.
— Ирина, не устраивай цирк!
Сергей навалился плечом сильнее. Цепочка жалобно хрустнула, звякнула и сорвалась. Дверь распахнулась, и Ирина отлетела к стене. Муж шагнул через порог, мимо неё, в тёплую прихожую, пахнущую борщом. Он сразу подхватил с пола один из своих баулов, рванул его на себя и потащил внутрь, будто торопился поскорее закрепиться на территории.
И именно в этот момент молния, которая держалась на честном слове, окончательно сдалась.
Раздался резкий треск — такой, словно лопнула туго натянутая струна. Баул раскрылся почти по всей длине, и его содержимое с шорохом посыпалось на пол. Сначала вывалились рубашки: сероватые, желтоватые, мятые, с разводами и воротниками, на которые лучше было не смотреть слишком пристально. Следом покатились носки, сбившиеся в плотный комок, один — с рисунком ёлочки. Потом наружу выскользнули какие-то плавки с пальмами, пакет с мыльницей, зарядка, пластиковая бутылка с остатками липкой жидкости. И наконец, последним, торжественным аккордом из самого дна выпало то, что было завёрнуто в полиэтилен.
На середину прихожей выкатилась нераспечатанная коробка с надписью «Флюмарин». Она перевернулась на бок и мягко ткнулась в носок Ириной тапочки.
Все замерли. Даже тележка Надежды Михайловны, казалось, перестала скрипеть и затаила дыхание.
Глянцевая упаковка была целой, без единой царапины. Серебристые буквы сияли так, будто коробку только что сняли с витрины. Заводская плёнка оставалась нетронутой. И на боку всё ещё держался жёлтый стикер, на котором Ирина когда-то своей рукой написала: «Установить в новой ванной!!!»
— Вот это да, — тихо произнесла Галина Юрьевна из-за порога и перестала жевать.
Ирина медленно наклонилась и подняла коробку. Она оказалась тяжёлой, прохладной, до боли знакомой. Ирина прижала её к груди обеими руками. На мгновение перед глазами у неё потемнело, будто выключили свет, но почти сразу всё прояснилось — чисто, резко, как через только что вымытое окно.
— Ир, — осторожно начал Сергей, переступая с ноги на ногу среди собственных рубашек. — Я хотел вернуть. Честно. Я её даже не открывал. Сберёг.
— Сберёг, — повторила Ирина.
— Ну да. Сначала думал продать, а потом совесть стала мучить…
— Не стала, — перебила она спокойно. — Ты просто не успел её продать. Или покупателя не нашлось. Сильно цену сбивали?
Сергей промолчал. И это молчание было честнее любого признания.
Ирина прошла по коридору, не выпуская коробку из рук, аккуратно перешагнула через плавки с пальмами и вернулась к двери. Лицо у неё было спокойным. Не застывшим, не злым — именно спокойным. Таким бывает лицо у человека, которого наконец перестали торопить и которому больше не нужно оправдываться.
— Значит, так, — сказала она и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало, почти как у Анатолия Сергеевича. — Смеситель мой. Он остаётся здесь. Рубашки ваши, Сергей, забирайте. Стирать я их не собираюсь.
— Ирина, ты что? — растерянно проговорил он. — Мы же…
— Нет никаких «мы». Мы прожили пятнадцать лет, а потом ты ушёл. Сам ушёл. Без скандала, почти торжественно, как человек, у которого появились большие планы. Вот и продолжай по ним идти.
— Но я же вернулся!
— Ты не вернулся, — Ирина слегка покачала головой. — Ты пришёл туда, где всё готово. К борщу, к тёплой постели, к человеку, который должен закрыть твой долг. Ещё вчера я была для тебя скучной. А сегодня вдруг оказалась удобной? Нет, Сергей.
Надежда Михайловна шагнула вперёд, поправляя сползшую шапку.
— Ты что себе позволяешь, невестка? Я пожилой человек!
— Надежда Михайловна, — Ирина повернулась к ней. Голос стал чуть мягче, но ни на каплю не слабее. — Я всегда относилась к вам с уважением. Но сегодня вы пришли не в гости. Вы пришли распределять мою квартиру. А этого не будет. У вас есть дача. Сергей дорогу туда прекрасно знает. Печь там есть, колодец есть, дрова тоже лежат. Вот там и зимовайте.
— Там холодно зимой!
— Значит, надо больше топить.
— Ирина, у тебя сердца нет! — выдохнула свекровь.
— Есть, — ответила Ирина. — Просто я устала быть удобной. Это совсем не одно и то же.
Она отступила на шаг, взялась за дверь и посмотрела на соседку. Галина Юрьевна стояла в своём халате с лебедями, держа пустое блюдце, и смотрела на Ирину так, как смотрят старые учительницы на лучшую ученицу, которая наконец решила задачу, мучившую её всё полугодие.
— Галина Юрьевна, — спросила Ирина, и голос у неё дрогнул совсем немного, — борщ будете? Я сегодня сварила. Со сметаной.
— Сметана нормальная или та, жидкая, из пакета? — деловито уточнила соседка.
— Домашняя.
— Тогда иду, — торжественно объявила Галина Юрьевна и аккуратно поставила блюдце на подоконник. — Только дверь закрывай, а то сквозняк.
Ирина переступила порог, посмотрела на Сергея. Он стоял посреди рассыпанных рубашек — красный, взъерошенный, с приоткрытым ртом, будто никак не мог понять, в какой момент всё пошло не по его сценарию.
— Сергей, — сказала она почти ласково, — молнию на баулах поменяй. Зима ещё длинная.
— Ир, подожди, — выдавил он. — Ир… а долг?
— Долг? — Ирина на секунду задумалась, словно действительно перебирала варианты. — Долг, Сергей, это то, с чем ты ко мне пришёл. С ним и уходи. Он твой. Как и твои колёса.
Дверь закрылась. Новый замок щёлкнул ровно, послушно. Потом раздался второй щелчок — ключ сделал ещё один оборот. Ирина прислонилась лбом к прохладной обивке и выдохнула долго-долго, до самого дна.
Снаружи донёсся приглушённый голос Надежды Михайловны:
— Сергей, собирай свои тряпки! Я так и знала, что надо было не сюда ехать, а сразу домой!
— Мам, но ты же сама сказала…
— Я сказала! Я думала, у неё сердце есть! А у неё, оказывается, характер! Вот и воспитали на свою голову!
Тук. Тук-тук. Бум. Тележка покатилась обратно вниз по ступеням, и каждый удар разносился по подъезду, как барабанная дробь.