Потом ещё некоторое время доносилось тяжёлое дыхание, суета с сумками, испуганное шипение: «Аккуратнее, там же банки!» — и наконец подъезд погрузился в тишину.
Ирина осталась в прихожей одна. Она стояла посреди узкого коридора и никак не могла понять, что с ней происходит. Пальцы мелко подрагивали, колени будто стали ватными, зато внутри вдруг сделалось удивительно свободно. Так свободно, что хотелось то ли расхохотаться, то ли разрыдаться. Ирина не стала себя останавливать. Она просто прислонилась плечом к стене и позволила себе и слёзы, и смех — вперемешку, без стыда и объяснений.
— Чего застыла, будто в гостях? — раздался с кухни голос Галины Юрьевны. Соседка уже успела пройти туда и теперь распоряжалась у плиты так, словно жила здесь лет двадцать: приподнимала крышку кастрюли, заглядывала внутрь, довольно причмокивала. — Ох, борщ какой! Цвет — хоть картину пиши. Давай, Ирина, доставай тарелки. Я помогу.
Ирина медленно прошла на кухню. Коробку со смесителем она поставила на подоконник, рядом с разросшейся геранью, после чего достала из шкафа две глубокие тарелки — белые, с мелкими синими цветами по краю. Их когда-то подарила мама, и Ирина почему-то особенно берегла именно эту пару. Она разлила борщ: густой, горячий, ароматный, с добрым куском мяса на косточке. Сверху в каждую тарелку легла ложка сметаны.
Они устроились за столом друг напротив друга. Галина Юрьевна отломила кусочек хлеба, набрала ложку, подула, попробовала — и замолчала. Для неё это молчание значило больше, чем любые похвалы.
— Вот знаешь, — наконец произнесла она, отодвигая ложку от губ, — мой Виктор за такой борщ душу бы продал. А твой Сергей за столько лет даже «спасибо» толком сказать не научился.
— Не научился, — спокойно подтвердила Ирина.
— И если бы вернулся, тоже не сказал бы.
— Тоже.
— Ну и пусть. Ешь, пока горячее.
Ирина послушно взяла ложку. С каждым глотком тепло расходилось по телу медленно, мягко, будто кто-то изнутри укрывал её пледом. И дело было не только в борще. Это было другое тепло — ощущение человека, который наконец-то вернулся к себе. Не просто в квартиру, а именно домой. Туда, где не нужно оправдываться, где не командуют, не меряют взглядом, не решают за тебя, какой ты должна быть.
Вдруг в дверь снова постучали. Тихо, коротко, почти виновато.
Ирина подняла глаза. Галина Юрьевна тоже замерла и посмотрела на неё поверх тарелки.
— Не вздумай открывать, — негромко сказала соседка.
— Не открою.
— Это он.
— Понимаю.
Стук повторился. Потом за дверью послышался голос Сергея — глухой, выцветший, без прежней уверенности, словно из него вынули весь воздух:
— Ир… Ирина… Ну дай хоть пирожок какой-нибудь. Мы с мамой с самого утра ничего не ели.
Ирина отодвинула стул и поднялась. Подошла к входной двери, положила ладонь на ручку, но не повернула. На кухне Галина Юрьевна застыла с ложкой в руке. Пауза повисла длинная и вязкая, будто растянутая карамель.
Потом Ирина сказала через дверь негромко, но так отчётливо, что каждое слово прозвучало твёрдо:
— В погребе на даче стоят банки с огурцами. Твоя мама целую тележку привезла. Думаю, и пирожки где-нибудь найдутся.
За дверью стало тихо. Потом раздалось тяжёлое сопение, зашуршали баулы, что-то глухо стукнуло о ступеньку. Шаги начали удаляться — сперва по площадке, потом ниже, ещё ниже. Наконец хлопнула подъездная дверь.
Ирина вернулась на кухню, села на своё место и снова взяла ложку.
— Молодец, — сказала Галина Юрьевна. — Честно, я думала, ты сейчас дрогнешь.
— Я дрогнула, — призналась Ирина. — Только внутри.
— Внутри можно, — кивнула соседка. — Главное, чтобы снаружи не заметили.
Они доели борщ почти молча, но молчание уже было другим — спокойным, домашним. Потом Ирина поставила чайник, достала варенье, и разговор сам собой потёк до самого вечера. Они вспоминали всё подряд: молнию на чемодане, носки, нелепые плавки с пальмами, тележку, лебедей на халате, банки, картошку. Смеялись так, что у Ирины заболел бок, и она, задыхаясь, попросила дать ей минуту передышки. Галина Юрьевна, довольная тем, что довела её до такого смеха, добавила ещё про огурец и про то, как Надежда Михайловна смотрелась на лестнице со своей картошкой — «будто пароход сел на мель и ещё гудит от возмущения».
Когда соседка наконец ушла, Ирина неспешно перемыла посуду, вытерла клеёнку на столе и подошла к окну. За стеклом уже сгустилась темнота, во дворе зажглись фонари, и мокрый асфальт поблёскивал в их жёлтом свете. На подоконнике стояла та самая коробка. Ирина взяла её в руки, немного повертела, словно боялась поверить, что это действительно её вещь. Потом осторожно подцепила ногтем плёнку.
Смеситель внутри оказался именно таким, каким она запомнила его в магазине. Тяжёлый, блестящий, хромированный, с широкой душевой лейкой и маленьким аккуратным рычагом. Рычаг двигался легко, плавно, будто по маслу. Ирина провела пальцем по прохладной поверхности, оставив едва заметную дорожку. Затем отнесла покупку в ванную и положила на край новой глубокой ванны — светлой, чистой, ещё пахнущей ремонтом.
Смеситель лежал там и сиял, словно драгоценность на белой скатерти.
Утром Ирина позвонила Анатолию Сергеевичу.
— Значит так, — выслушав её, деловито сказал мастер. — Завтра к девяти подойду. Поставим, проверим, чтобы всё было как надо.
Он действительно пришёл ровно в девять. Иван, как всегда в наушниках, занёс за ним ящик с инструментами. Анатолий Сергеевич работал неторопливо и основательно: примерял детали, подкручивал гайки, проверял соединения, выставлял уровень, что-то подкладывал, снова проверял. Ирина стояла в дверях ванной и наблюдала за его крупными, но удивительно аккуратными руками. В этих движениях было столько уверенности, что ей становилось спокойно.
— Ну, пробуйте, — наконец сказал мастер, отступая в сторону.
Ирина подошла и повернула рычаг.
Вода пошла сразу — тёплая, ровная, плотная струя. Она зашумела по светлой плитке, побежала в ванну, заполнила маленькое помещение мягким шелестом, похожим на летний дождь. Серебристые прожилки на стенах вспыхнули в свете лампы, по потолку заметались дрожащие блики. Ирина стояла, не двигаясь, и слушала. Этот звук был ласковым, чистым, живым — совсем не таким, как прежнее сердитое гудение старого крана.
— Добротная вещь, — с уважением заметил Анатолий Сергеевич. — Сейчас такие нечасто попадаются. Где нашли?
— Сама купила, — ответила Ирина. — На премию. Три месяца выбирала.
— Значит, правильно выбирали.
Мастер собрал инструмент, поставил ящик у двери, помялся, будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом всё же произнёс своё привычное:
— Значит так…
Только на этот раз в его голосе прозвучала не рабочая строгость, а почти тёплая решимость.
— Если надо будет что-нибудь по дому починить, повесить, прикрутить — звоните. Сделаю без очереди.
— Спасибо, Анатолий Сергеевич.
— Да не за что.
Он ушёл, а Ирина ещё долго оставалась в ванной. Она потрогала пальцами тёплую воду, потом села на край ванны, закрыла глаза и вдруг поняла: впервые за четыре месяца внутри неё всё стало на свои места. Не идеально, не гладко, не так, будто ничего не болело. Но правильно. Как в шкафу, который наконец разобрали: каждая вещь лежит там, где должна.
Вечером они с Галиной Юрьевной решили отметить «открытие». Ирина снова разогрела борщ — всё равно оставалось ещё полкастрюли, — а соседка принесла пирожки с капустой. Они сидели на кухне, пили чай, ели горячие пирожки, и из ванной, где дверь Ирина оставила приоткрытой, тянуло запахом новой плитки, чистоты и свежего ремонта.
— Хорошая у тебя ванная вышла, — сказала Галина Юрьевна, довольно оглядываясь в сторону коридора. — Прямо как в санатории. Ещё бы халат белый — и можно путёвки продавать.
— Приходи мыться, — улыбнулась Ирина. — В любое время.
— Не откажусь, между прочим. У меня душ уже сто лет просит, чтобы его добили окончательно.
— А я тебе смеситель покажу.
— Показывай, конечно. Я про него уже весь подъезд выслушала, будто это не смеситель, а заморский принц на белом коне.
Ирина рассмеялась. На душе у неё было тихо и ясно — как бывает после долгой болезни, когда однажды утром просыпаешься и понимаешь: температуры больше нет.
Ноябрь пришёл колючий, сырой и злой. Первые морозы прихватили лужи, дороги покрылись скользкой коркой, а по утрам в Тальном на дачных участках белел иней. Голые яблони тихо поскрипывали ветками на ветру, будто жаловались друг другу на холод.
Дача Надежды Михайловны стояла почти на самом краю посёлка, рядом с лесополосой. Дом был старый, но крепкий, сложенный из потемневших брёвен, с низкой крышей и маленькими окнами, на которых мороз рисовал узоры. Единственная жилая комната тянулась длинно, словно вагон. В ней стояла железная печка, возле которой с утра до позднего вечера хлопотала Надежда Михайловна — в трёх кофтах, двух платках и с таким видом, будто руководила зимовкой полярников.
В углу громоздились мешки с картошкой. Вдоль стены ровными рядами выстроились банки с огурцами, помидорами и компотами — как солдаты на построении. Тележка, та самая, стояла у крыльца в сугробе, накрытая старой клеёнкой.
Сергей вышел на улицу в ватнике, который отыскался в сарае и, кажется, помнил ещё его отца. На голове у него была шапка с растрёпанными ушами, на ногах — резиновые сапоги не по размеру. В руках он держал топор.
Перед ним на пне лежало берёзовое полено — толстое, кривое, с упрямым сучком посередине. Сергей замахнулся, ударил. Топор вошёл неглубоко и застрял. Сергей долго дёргал рукоятку, сопел, ругался себе под нос, пока полено наконец не раскололось с сухим недовольным треском.
— Не так рубишь! — донёсся из дома голос матери. — Не по краю бей, а в середину! Я тебе уже показывала!
— Показывала, показывала, — пробормотал он, стараясь, чтобы она не услышала.
Он поставил следующее полено, размахнулся. Топор снова вонзился неглубоко и застрял. Сергей с досадой выдернул его, сел на колоду и вытер рукавом лоб. Ладони горели от мозолей. Спина ныла так, что каждый вдох отдавался тупой болью под лопаткой. За две недели жизни на даче он сбросил, наверное, килограммов пять, и ремень впервые за долгие годы оказался застёгнут не на последнюю дырку.
На крыльце показалась Надежда Михайловна. Она была закутана почти до глаз, а в руках держала кружку с горячим чаем. Над кружкой клубился пар.
— Давай, давай, — скомандовала она. — Ещё три охапки надо. Печка жрёт дрова, как лошадь овёс. К вечеру топить будет нечем.
— Мам, я устал.
— Устал он, — фыркнула она. — Две недели назад на диване лежать не уставал.
— Ну это другое.
— Конечно, другое. Тогда ты лежал, а теперь работаешь.
Сергей посмотрел на мать с тоской. За эти две недели он внезапно выяснил, что Надежда Михайловна умеет не только жаловаться, обижаться и командовать. Она, оказывается, могла вставать в пять утра, растапливать печь, варить кашу на воде, колоть лучину для растопки, проверять погреб, обходить участок и распоряжаться всем так, будто собиралась объявить эту дачу отдельным государством.
Раньше он этого не замечал. Прежде мать существовала для него совсем в другом образе: шумная, тёплая, суетливая, приезжающая по праздникам с пирогами и бесконечными рассказами про соседей.
— Мам, — сказал Сергей, глядя на мутные от холода окна дома, — вот скажи честно. Она хоть понимает, какое счастье упустила?
— Кто именно?
— Ирина. Ну кто ещё? Она же меня выгнала. А ведь я мог бы ей пригодиться. Дрова бы колол, колёса менял, что-то там… ну, по-мужски. Я же всё-таки мужик.
— Какие колёса, Сергей? — спокойно спросила Надежда Михайловна, отпивая чай. — Ты машину продал.
— Да не в этом дело.
— И дрова ты рубишь только потому, что я тебя заставила.
— Мам!
— Что «мам»? — Надежда Михайловна подошла ближе и поставила кружку на перила. — Я тебя люблю, ты мой сын. Но слепой я от этого не стала. Ты ушёл от жены, которая пятнадцать лет тебя кормила, стирала, ждала, терпела. Ушёл не потому, что она была плохая. Просто тебе скучно стало. Потом тебе и в другом месте наскучило. И ты опять потянулся туда, где тепло. Только там уже замок сменили.
— Ты же сама говорила, что надо к ней ехать!
— Говорила, — признала Надежда Михайловна и поджала губы. — Старая дурочка. Думала, у женщины сердце всегда мягкое. А у неё, как выяснилось, ванная.
— Какая ещё ванная? — не понял Сергей.
— Новая. Светлая плитка, ванна на ножках, смеситель блестящий. Мне Галина эта, соседка её, рассказывала, когда мы за дровами к одному знакомому ездили. Она теперь к Ирине в гости ходит, как на курорт. Говорит, вода там льётся — будто в кино показывают.
— Это мой смеситель! — не удержался Сергей. — Я же его выбирал!
— Ты его унёс, — сухо поправила мать. — А выбирала она. Ладно, хватит разговоров. Поленница сама не сложится.
Сергей тяжело вздохнул, потёр поясницу и снова взялся за топор. Размахнулся. На этот раз удар вышел точнее, и полено раскололось почти ровно. Он даже почувствовал короткую вспышку гордости. Но тут же вспомнил печку, холод, завтрашнюю поездку за хлебом, пока дорогу окончательно не замело, и гордость быстро испарилась.
К вечеру в доме стало тепло. Печка гудела, на плите доходила картошка, на столе стояла миска квашеной капусты, лежали солёные огурцы и нарезанный хлеб. Надежда Михайловна сидела на кровати, накинув на плечи старую шаль, и вязала. Сергей устроился на табурете у окна, вытянув гудящие ноги. Телефон лежал рядом на подоконнике: связь на даче ловилась только возле стекла, и он уже привык проверять сообщения именно там.
За окном падал мелкий снег. Он бился в стекло мягко, бесшумно, словно кто-то снаружи просеивал муку. Вдруг экран телефона вспыхнул, и раздался короткий звяк.
Сергей вздрогнул и схватил аппарат. Сообщение было от Ирины. Всего одна строка. Без приветствий, без лишних слов.
Он прочитал её один раз. Потом второй. Потом третий.
После этого поднялся, подошёл к печке и сел перед ней на корточки, будто замёрз, хотя в комнате было жарко.
— Мам, — глухо сказал он.
— Ну?
— Ирина написала.
Спицы в руках Надежды Михайловны остановились. Она подняла голову и посмотрела на сына поверх очков.
— И что пишет?
— Пишет: «Сергей, твои удочки и ватник из кладовки лежат у Галины Юрьевны. Зайди в субботу, забери».
— Удочки, значит, — протянула Надежда Михайловна. — И ватник. Кладовку освобождает.
— Она написала «зайди», — Сергей выпрямился. В его голосе вдруг мелькнула прежняя самоуверенная нотка — та самая, которая когда-то появлялась у него при разговорах о новой жизни. — Понимаешь, мам? Не «пришлю», не «передам», не «забери у консьержки». Она написала: «зайди». Значит, ждёт.
— Или просто хочет, чтобы ты забрал хлам из кладовки.
— Мам, ну что ты сразу? А если правда ждёт? Сидит там, борщ варит, думает, когда я приду. Она же мягкая. Ты сама говорила. Просто характер показала, принципы свои. У женщин такое бывает.
Надежда Михайловна долго смотрела на него молча. Потом отложила вязание, сняла очки, неторопливо протёрла их краем шали, снова надела и произнесла медленно, с нажимом на каждое слово:
— Сергей. Ответь мне только на один вопрос. Ты к ней в субботу поедешь за удочками или за борщом?
— Мам, я…
— Нет, не увиливай. Скажи честно. Потому что про борщ мы уже один раз слышали.
Сергей открыл рот, но ничего не сказал. Потом закрыл. Лицо у него стало растерянным, почти детским — таким бывает лицо у мальчишки, которого поймали возле разбитой вазы. За окном снег продолжал лепиться к стеклу. Печка ровно гудела. Где-то далеко, со стороны леса, протяжно залаяла собака.
— Мам, — наконец тихо произнёс он, — а если она и правда меня ждёт?
— Ты сначала дрова на ночь занеси, — ответила Надежда Михайловна и снова взялась за спицы. — А там посмотрим, кто кого ждёт.