По выходным к ней стал заглядывать Матвей. То вместе с Юлией, то сам. Держался он сдержанно, почти робко, всегда был корректен и немногословен. Валерия ставила перед ним чашку чая, доставала печенье или пирог и говорила с ним о самых обычных вещах — о погоде, работе, новостях.
Как-то раз он вдруг спросил:
— Валерия, вы ведь злитесь на меня?
Она подняла на него глаза.
— С чего ты это взял?
— Из-за того, что я появился. Ведь всё разрушилось именно из-за меня.
Валерия долго смотрела на него, словно подбирала слова, которые не ранят.
— Матвей, — наконец произнесла она тихо. — Если бы не ты, я, возможно, до конца жизни прожила бы рядом с человеком, которого на самом деле не знала. Не могу сказать, стало ли от этого лучше или хуже. Но теперь у меня есть правда.
— И что вы собираетесь с ней делать?
— Жить дальше, — ответила она. — Другого выхода всё равно нет.
Он молча кивнул.
Аркадий звонил часто. Просил дать ему шанс, убеждал, что всё понял, клялся, что подобное больше никогда не повторится, говорил, что готов на любые условия.
Валерия слушала, не перебивая.
— Ты вообще меня слышишь? — однажды не выдержал он.
— Слышу.
— Тогда скажи хоть что-нибудь.
— Мне нечего сказать. Я не готова.
— Сколько тебе нужно? Месяц? Полгода?
— Не знаю. Может, год. Может, два. А может, я не смогу никогда.
После этих слов в трубке повисала тяжёлая тишина. Потом Аркадий упрямо произносил:
— Я буду ждать.
— Не стоит.
— Всё равно буду.
И Валерия просто завершала звонок.
Минуло семь месяцев. Ничего так и не встало на свои места. Развода не было. Возвращения тоже. Валерия продолжала жить одна: утром уходила на работу, вечером возвращалась в тихую квартиру, читала, иногда включала фильм просто для того, чтобы в доме звучали голоса.
Юлия приезжала время от времени. Матвей тоже появлялся. Иногда они сидели у неё вместе — брат и сестра, которые двадцать один год даже не подозревали о существовании друг друга. Теперь они делили один диван, ели один и тот же яблочный пирог, смеялись над одной шуткой.
Валерия смотрела на них и думала, насколько странно всё устроено в жизни.
А ещё она всё чаще возвращалась к мысли о доверии. Оно похоже на тонкое стекло: разбить можно одним неосторожным движением, склеить — возможно, но прежним оно уже не станет. Трещина останется. И каждый раз, глядя сквозь него, ты будешь видеть мир чуть искажённым.
Валерия не знала, сумеет ли смириться с этим искажением.
Совсем не знала.
Но однажды, в воскресный день, когда за окном медленно падал снег, а кухня наполнялась запахом свежего кофе и яблочного пирога, она неожиданно для самой себя поняла: ей спокойно. Почти хорошо. Потому что впервые за двадцать три года она никого не обманывала — даже себя.
Она набрала номер Аркадия.
— Ты хочешь сказать, что не вернёшься, — произнёс он сразу. Не спросил, а именно сказал.
— Да. Не вернусь.
Он долго молчал.
— Почему?
— Потому что я больше не понимаю, кто ты. А жить рядом с чужим человеком я не хочу.
— Валерия…
— Всё, Аркадий. Прощай.
Она отключила телефон.
И вдруг почувствовала удивительную лёгкость. Будто наконец закрыла книгу, которую много лет заставляла себя читать через отвращение.
Есть вещи, цену которым понимаешь слишком поздно.
Доверие нельзя купить, нельзя выпросить и нельзя украсть.
Иногда его дают нам авансом, почти без условий.
Потерять его легко — достаточно одного удара.
А обращаться с ним нужно бережно, как с хрусталём.
Потому что, разбив однажды, потом можно сколько угодно собирать осколки,
но прежней целости уже не вернуть.
Тамара Шахбазян