Слова сорвались с языка раньше, чем Ольга успела их обдумать. Она сама удивилась, насколько жёстко это прозвучало, но голос остался ровным и уверенным. Дмитрий застыл возле комода, даже куртку не снял, и смотрел на неё тем самым взглядом, который она уже научилась распознавать: виноватым, утомлённым и одновременно настороженным, будто он заранее готовился защищаться.
— Это же семейный обычай, — произнёс он. — У нас так всегда было.
— У нас? — Ольга шагнула к нему ближе. — Или у вас?
Дмитрий молча опустил ключи на комод. Металл негромко звякнул, но этот слабый звук почему-то показался окончательным, будто ставил точку там, где её ещё никто не произнёс.
За окном декабрьская темнота уже плотно легла на двор — рано, резко, без полутонов. В стекле дрожали огоньки из соседней многоэтажки, а в прихожей едва уловимо пахло хвоей от маленькой искусственной ёлки, которую Ольга поставила ещё на прошлых выходных. Она всегда любила предрождественскую атмосферу: тёплый свет гирлянд, запах праздника, то странное ощущение, когда город будто становится мягче и добрее. Только теперь всё это выглядело не уютом, а декорациями к чужой, неприятной сцене.
— Мама попросила, чтобы я приехал без тебя, — снова сказал Дмитрий, повторяя то, что успел сообщить десять минут назад по телефону, едва переступив порог квартиры. — Я понимаю, что тебе обидно. Но вышло вот так.
— Вышло вот так, — тихо повторила Ольга, словно пробуя эти слова на вкус.
Она отвернулась и подошла к окну. Снег падал медленно, крупными хлопьями, почти театрально, будто сама погода решила поддержать праздничное настроение. Ольга смотрела на белые вихри за стеклом и пыталась разобраться, что именно сейчас чувствует. Обида? Злость? Может, даже облегчение? Всего было понемногу, и всё это смешалось в тяжёлое, вязкое чувство, которому трудно подобрать точное название.
Тот разговор с Людмилой Сергеевной на дне рождения Дмитрия случился ещё три месяца назад, но так и не исчез из памяти. Он будто осел внутри плотными слоями, как неприятный осадок после долгого молчания. Свекровь тогда в очередной раз принялась объяснять, как им правильно жить: переехать в другой район, поближе к ней, иначе распределять семейные деньги, не откладывать ребёнка, потому что потом, по её словам, может быть поздно. Ольга слушала долго. Слишком долго. А потом в какой-то момент просто перестала себя сдерживать.
Она ответила негромко, почти без раздражения, но так ясно, что мягкость тона уже ничего не меняла. Сказала, что советы уместны тогда, когда о них просят. Что постоянное вмешательство в жизнь взрослых людей называется вовсе не заботой. И что она благодарна за участие, но принимать решения самостоятельно научилась уже давно.
Людмила Сергеевна тогда не произнесла ни слова. Только посмотрела на неё — холодно, внимательно, с таким выражением, после которого тишина становится громче любого ответа.
Дмитрий в тот вечер тоже промолчал. Домой они ехали без единой фразы, и это молчание давило не хуже мокрого снега на плечах. Позже он всё-таки начал говорить — осторожно, подбирая каждое слово, будто боялся задеть лишнее. Но Ольга слышала за этими аккуратными фразами не заботу о ней, а его желание любой ценой сохранить спокойствие в отношениях с собственной матерью.