Я поднялась. Быстро оделась — не в домашнее, не в халат, а в одежду для дороги.
На кухне уже звенела посуда: свекровь переставляла тазы так громко, будто специально будила весь дом.
— А, всё-таки встала, — бросила она, даже не обернувшись. — Мука в верхнем шкафу, я вчера…
— Татьяна Павловна, — спокойно перебила я. — Вы ведь сами не раз повторяли: в доме главный тот, кто первым просыпается. Раньше всех поднялся, прошёлся, всё проверил — значит, дом под его рукой.
Она повернулась ко мне с довольным видом: решила, что её уроки наконец-то дошли.
— Вот именно. Правильно говорю.
— Сегодня я встала раньше вас. Прошла по дому. Проверила.
Я вынула из синей сумки-органайзера сложенный документ и аккуратно положила его на кухонный стол. Потом развернула лист, разгладила сгиб ладонью и придвинула к ней.
— Это свидетельство на дом. Куплен он в две тысячи пятнадцатом году, ещё до моего брака с Андреем. На деньги моей мамы. В графе собственника указано только одно имя — моё. Ни у вас, ни у кого-либо ещё из вашей семьи нет на эти шесть соток ни одного документа. Так что, если следовать вашему же правилу, Татьяна Павловна, хозяйка здесь я. И теперь я решаю, кому во сколько вставать и кто кому обязан готовить.
Кухня будто застыла. Даже тазы в её руках перестали греметь.
— Андрей! — наконец сорвалась она и крикнула в сторону спальни. — Андрей, иди сюда! Она нас из дома гонит!
— Я никого не выгоняю, — произнесла я всё тем же ровным голосом. — Я уезжаю сама. А завтрак на десять человек, извините, больше готовить некому. Я к вам в кухарки никогда не нанималась. Это вы почему-то девять лет считали иначе.
На шум вышел Андрей — помятый, сонный, совершенно не понимающий, что происходит. Я тем временем взяла с гостевой полки свою кружку с васильком и поставила её туда, где она когда-то стояла в первое лето после покупки дома: на вторую полку слева.
На своё место.
— Наташ, ты куда? — растерянно спросил он. — Подожди, давай нормально поговорим…
— Сумка у меня уже собрана. Документы я забираю с собой. Они мне понадобятся: буду думать, что делать с домом дальше. Воду и газ на вводе я перекрыла. Электричество тоже отключила. Как собственник я имею на это полное право.
Я застегнула куртку и посмотрела на них обоих.
— Дом остаётся здесь. Вы тоже пока остаётесь. Только теперь — без хозяйки, без воды и без завтрака. Интересное чувство, правда? Распоряжаться тем, на что у тебя нет никаких прав.
Татьяна Павловна открыла рот, но не произнесла ни звука. Кажется, впервые за всё время нашего знакомства у неё не нашлось ни одной готовой фразы.
Из своей комнаты выглянула Валерия и замерла в дверном проёме, не решаясь ни войти, ни уйти обратно.
Я вышла на крыльцо — то самое, которое бесконечно подметала, даже когда на нём и пылинки не было. Над теплицей уже поднималось солнце. Той самой теплицей, которую когда-то ставили свёкор со свекровью. Их труд я забирать не собиралась.
Я забирала только себя.
И один документ.
К машине я шла прямо, не оглядываясь. За спиной дом постепенно наполнялся встревоженными голосами. Десять человек внезапно оказались в месте, где нет ни воды, ни привычной женщины, которая молча всё сделает за них.
Ровно в таком положении, в каком я прожила девять лет.
К полудню я уже была в городе.
Андрей звонил семь раз подряд. На восьмой звонок я всё-таки ответила. Он не ругался. В его голосе было растерянное недоумение: как теперь быть, куда им всем деваться, мама плачет, дети хотят есть, воды нет.
Я сказала, что дом никуда не исчезнет. И что разговаривать мы будем только тогда, когда он приедет один, без матери. И когда научится называть меня хозяйкой того, что действительно принадлежит мне.
На том конце долго молчали. Потом Андрей тихо произнёс, что его мать всё равно считает дачу семейной.
— Пусть считает, — ответила я. — Считать можно что угодно. Владеть — только по документам.
Татьяна Павловна к телефону так ни разу и не подошла.
На следующее утро я впервые за девять лет проснулась не от стука по кастрюлям и не от чужого раздражённого голоса. Меня разбудило солнце. Обычный свет в окне съёмной городской квартиры — мягкий, спокойный, никому ничего от меня не требующий.
Я лежала и слушала, как за стеной начинается самый простой будний день. Дом жил своей жизнью, но в нём никто не распоряжался мной. Никто не решал, когда мне вставать, куда идти и кому служить с самого рассвета.
Я налила чай в кружку с васильком. Да, её я тоже увезла с собой.
Поставила на стол.
На своё место.
И больше никто не переставлял её на гостевую полку.
За окном занимался почти такой же рассвет, как на даче. Только теперь он больше ничего от меня не требовал.