— Ты вообще понял, что я тебе сказала? У него ботинки такие мокрые, что их выкручивать можно.
— Понял. Я не оглох.
Андрей даже не удосужился обернуться. Он устроился возле окна, расставил локти по столу и щедро мазал оладью сгущёнкой прямо из жестянки. Набирал ложкой с верхом, чтобы сладкая масса сползала по краям. Наталья напекла эти оладьи второпях, едва переступив порог после работы, ещё не сняв куртку: с утра в квартире оставались только кефир да половина батона. Теперь добрая часть тарелки уже перекочевала к мужу.
Она поставила ботинок Кирилла на табурет и развернула подошву к лампе. Та отошла от носка почти до середины и при каждом движении раскрывалась, будто рот. Внутри торчал серый войлок, насквозь пропитанный водой.
— Посмотри.
— Вижу.
— Нет, Андрей, ты нормально посмотри. Он в этом от школы шёл. Полчаса по лужам. Пришёл — ноги ледяные, сидел в ванной, пальцы отогревал.
— Ну отогрел же.
— Андрей.
— Что сразу Андрей? Я только сел за стол. С восьми утра под чужой машиной валялся. Дай человеку спокойно поесть.
Наталья промолчала. Переставила ботинок с табурета на подоконник, потом снова вернула обратно, словно от этого могло что-то измениться. Андрей откусил почти половину оладьи, неторопливо прожевал и запил чаем.
— Ему нужны сапоги. Зимние. Нормальные, с мехом, а не эта картонная ерунда. Ему десять лет, он растёт. Ему ещё весь январь и февраль в чём-то ходить.
— И сколько?
— Если брать хорошие — тысячи три с половиной гривен. Может, чуть больше.
Андрей коротко рассмеялся. Без злобы, скорее устало, как смеются над анекдотом, который слышали уже сотню раз.
— Наталь, ты на меня смотришь так, будто я банкомат. А я не банкомат. У меня всю неделю простой был, три машины стоят, запчасти не приехали. Хозяин за бокс цену поднял, выручку с нас снимает до копейки. Мне самому до зарплаты дотянуть надо. Нет у меня трёх с половиной тысяч. Вообще нет. Если честно, в доме сейчас ни одной лишней гривны.
— А сгущёнку с оладьями ты тогда на что ешь?
— Эта банка ещё с Нового года стоит.
— Не стоит. Я её вчера купила.
— Ну вот. Значит, деньги какие-то есть.
Он потянулся за следующей оладьей. Наталья смотрела на его руку — широкую, сильную, с чёрной полоской грязи под ногтями, которую не брало ни одно мыло. Эта рука могла найти любую поломку в чужом моторе, разобрать двигатель, собрать обратно и сейчас так же уверенно держала вилку.
— Андрей, моей зарплаты хватает на коммуналку, продукты и школу. Там даже на одну пару обуви не остаётся. Ипотека ведь твоя.
— Не моя. Наша.
— Тогда давай по-нашему решать. Как распределим деньги, чтобы ребёнок не ходил с мокрыми ногами?
— Заклеим.
— Что?
— Ботинок заклеим, говорю. Резиновым клеем. У меня в гараже есть хороший, польский. Подошву прижмём, на ночь под пресс — и будет держаться. А сверху наденет шерстяные носки, мамины, они толстые. Зиму как-нибудь проходит.
— Зиму? В этом?
— До февраля. В феврале получу деньги — тогда и купим.
— Завтра суббота, потом воскресенье, а в понедельник ему снова в школу.
— И?
— И в понедельник он опять пойдёт по лужам. Или по снегу. Ты прогноз видел?
Андрей отодвинул тарелку. На лице у него появилось то выражение, которое Наталья знала слишком хорошо: разговор окончен, а виноватой почему-то выходит она.
— Он не сахарный. Не растает.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я сказал то, что сказал. Я в его возрасте в галошах ходил, и ничего, вырос.
— Вот именно, вырос. А теперь каждую осень жалуешься на суставы.
— Ещё суставы мне припомни.
Он резко поднялся, с грохотом задвинул стул и ушёл в комнату. Вскоре щёлкнул телевизор, и оттуда донёсся бодрый голос ведущего — слишком громкий, слишком весёлый и совсем неуместный.
Наталья осталась на кухне. В дверном проёме стоял Кирилл в трёх парах носков, худой, с влажными после душа волосами. В руках он держал пластмассовую машинку и делал вид, будто просто проходил мимо.
— Мам, не надо. Я могу в кроссовках.
— В каких кроссовках? Зима уже рядом.
— В старых.
— Иди сюда, сядь. Я ещё раз ноги разотру.
Она усадила его на край ванны, взяла полотенце и принялась растирать ступни. Они уже порозовели, но всё ещё оставались холодными — не от воды, а от долгой дороги по сырости. Кирилл молча смотрел в стену, на кафельную плитку с тонкой трещиной. Эту трещину они с ним разглядывали ещё с тех времён, когда он был совсем маленьким.
— Мам, а папа завтра на рыбалку не едет?
— Нет. Он сказал, что его на работу вызвали. В субботу.
— А он по телефону с дядей Денисом говорил про щуку.
— Наверное, про прошлую.
— Нет, про новую. Он сказал, что завтра на глубину выйдет и там её возьмёт.
Наталья перестала тереть. Маленькая пятка осталась у неё в ладонях.
— Ты, наверное, не так расслышал.
— Я хорошо слышал.
— Значит, говорил о той, прошлой. Всё, надевай сухие носки, они там лежат. И ложись сегодня пораньше.
Кирилл ушёл. Наталья вымыла руки, вытерла их о фартук и зачем-то снова вымыла. Из комнаты доносился смех из телевизора. Она выдвинула кухонный ящик и достала тетрадь в клетку, куда записывала все траты. Платёж по ипотеке — двенадцать тысяч четыреста гривен, двенадцатого числа. Свет, вода, отопление. Школа. Сбор на ремонт. Сбор на шторы. Деньги на подарок учительнице. Наталья провела пальцем по столбику цифр, потом закрыла тетрадь, так и не вписав туда ещё три с половиной тысячи.
Она вообще никогда не умела просить много. И знала, что это её слабость. Не любила в себе эту привычку — тащить на себе то, что можно было бы разделить, молчать там, где надо было говорить твёрдо и вслух. Так было спокойнее. До тех пор, пока у ребёнка не оторвалась подошва.
Около половины девятого из комнаты раздалось:
— Наталь! Наталья, подойди сюда.
Андрей лежал на диване, повернувшись на бок, с грелкой под поясницей. Лицо у него было мученическое, как у человека, которого вот-вот повезут на сложную операцию.
— Спину прихватило. Наверное, в боксе продуло. Слушай, спустись вниз, у меня в багажнике сумка с закрутками. Мать днём передала, а я забыл. Там огурцы, помидоры и грибы ещё. Она знает, что я грибы люблю. Принеси, а то утром рано вставать, некогда будет.
— Рано утром?
— В гараж. К восьми надо быть, я же говорил. Хозяин велел, срочный заказ. Вот ключи. Нажмёшь брелок — машина мигнёт.
— А сам не сходишь? Там пять минут.
— Ты видишь, как я лежу? Мне разогнуться больно.
Наталья взяла ключи. Они оказались тяжёлыми, с брелоком в виде маленькой рыбки. Она накинула пальто, сунула ноги в старые туфли и вышла на лестничную площадку.
Во дворе было темно, влажно и зябко. Фонарь у подъезда, как обычно, мигал через каждые несколько секунд, и в его неровном свете машина Андрея выглядела почти чужой. Наталья обошла её сзади, нажала кнопку на брелоке. Багажник дёрнулся и приоткрылся.
Сумка с банками стояла у самого края. Холщовая, мамина, с крепко завязанными ручками. Рядом лежал длинный чёрный чехол, плотно застёгнутый на молнию. А рядом — прозрачный пластиковый ящик с множеством маленьких отделений. В каждом что-то блестело. Почти как в витрине ювелирного магазина: красные, синие, серебристые приманки, крючки, спрятанные под пёрышками.
Наталья потянула за молнию. Из чехла пахнуло новой пластмассой и кожей. Внутри лежал спиннинг — тонкий, чёрный, с золотистой надписью вдоль колена: «Кацура». В отдельном кармашке лежала катушка «Сикура», тяжёлая, холодная, с ручкой из светлого дерева. Всё ещё в заводской плёнке.
Под коробкой с приманками белел бумажный пакет. Она достала его почти машинально. Внутри оказался чек. Магазин «Рыбацкий двор». Сегодняшняя дата. Четырнадцать часов десять минут. Три позиции. Внизу итоговая сумма, в которой Наталья не сразу разобрала все цифры: тридцать одна тысяча четыреста гривен. Оплачено наличными.
Фонарь над подъездом погас, потом снова вспыхнул. Наталья стояла возле открытого багажника и держала чек так осторожно, словно это была тонкая стеклянная пластинка.
Глупой она себя никогда не считала. Но, как выяснилось, слишком долго жила с мыслью, будто Андрей врёт редко и неумело. А оказалось — он лгал легко, аккуратно и, видимо, давно.
Утром он собирался не в гараж. Не к хозяину. Не на срочный заказ. Он ехал к той самой глубине, о которой говорил Кирилл. Спина прихватила. Грелка. Сумка с соленьями. Всё выглядело теперь не жалко, а мерзко.
Наталья вернула чек на место, но молнию чехла до конца не застегнула. Взяла сумку с огурцами и пошла обратно. Ступени она считала про себя: двадцать четыре до третьего этажа, как всегда.
— Принесла? — спросил Андрей из комнаты.
— Принесла.
— Ну мать у меня, конечно. Золото, а не мать. Грибы там под помидорами, смотри не раздави.
— Не раздавила.
— Наталь, ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Бледная.
— Холодно просто. Пальто тонкое.
— Так сапоги себе купи, — сказал он и рассмеялся, довольный собственной шуткой.
Наталья поставила сумку на кухонный стол. Достала банки одну за другой и выстроила их в ряд: огурцы, помидоры, грибы, лечо. Мать Андрея, Галина Сергеевна, каждую осень закручивала по сотне банок, а потом носила сыну по нескольку штук, потому что «они с Натальей и Кириллом всё равно сами не заготовят». Наталья бы заготовила. Если бы после работы оставались силы, время и хоть какие-то деньги на банки.
Она опустилась на табурет и положила ладони на колени. Через минуту поднялась, налила воды в стакан, отпила половину и поставила его почему-то не на тот край стола.
В комнате Андрей снова прибавил звук телевизора. Через полчаса он заснул.