О том, как он готовится стать отцом, Дарья услышала от бывшей сослуживицы. Та говорила по телефону осторожно, будто боялась ранить лишним словом, но каждое слово всё равно попадало в самое больное место. Дарья дослушала до конца, поблагодарила и медленно завершила звонок.
Квартира, которую оставил Андрей, очень скоро перестала быть жильём и превратилась для неё в холодную оболочку прежней жизни. Три просторные комнаты, светлые обои, занавески, выбранные когда-то с радостью и вниманием к каждой мелочи. В одной комнате они планировали сделать детскую. Теперь там не было ничего, кроме кроватки, купленной в один из редких приступов надежды, и той самой жёлтой распашонки. Дарья перестала туда заходить. Просто закрыла дверь и для верности подперла её стулом, словно за ней пряталось не прошлое, а что-то живое и опасное.
Почти год она существовала как заведённый механизм. Ходила на работу, возвращалась, ела через силу, всё заметнее худела. Косметика высохла в косметичке. Платья висели нетронутыми. Из дома она выходила только по необходимости, и соседи начали думать, что хозяйка куда-то уехала. Мать звонила каждую неделю, и Дарья неизменно отвечала одно и то же:
— Всё хорошо, мам. Правда. Не переживай.
Мать, конечно, переживала. Но приехать не могла: жила далеко, здоровье давно подводило, дорога была ей не по силам.
Как-то раз Дарья разбирала старые документы и случайно наткнулась на письмо от тёти Валентины. Оно было написано ещё до её болезни. Неровным, но бодрым почерком тётя звала её к себе: «Приезжай, Дарьюшка. У нас спокойно, речка рядом, воздух совсем другой. Отдохнёшь от города, от шума, от вечной беготни». Тогда Дарья так и не собралась. Было не до поездок, не до отдыха, не до чужой тишины. А теперь письмо легло ей в ладони, и слёзы вдруг хлынули сами. Она вспомнила детские летние дни у тёти: как бегала босиком по влажной траве, рвала малину прямо с куста, пила тёплое молоко и засыпала под стрёкот кузнечиков. В те годы мир казался простым и добрым. Тогда она ещё не знала слов, которые позже стали частью её жизни: «бесплодие», «протокол», «внематочная».
Тёти Валентины уже давно не было. О её смерти Дарья узнала от матери. На похороны не поехала — не смогла, не нашла в себе сил. Потом позвонил нотариус и сообщил, что других наследников нет: дом и участок тётя оставила ей. Дарья восприняла это не как формальность, а как знак, протянутую из прошлого руку.
Решение созрело резко, почти без размышлений. Она выставила квартиру на продажу. Покупатель нашёлся быстро: район хороший, ремонт свежий, планировка удобная. Получив деньги, Дарья погасила долги, часть оставила на счёте, остальное сняла наличными. С работы уволилась одним заявлением. Коллеги звонили, писали, удивлялись, но она не отвечала. Собрала две сумки: документы, немного одежды, ноутбук, самые нужные вещи. Жёлтую распашонку выбросила. Кроватку оставила новым хозяевам квартиры — пусть сами решают, что с ней делать.
Она села в старенький «Фольксваген», повернула ключ в замке зажигания и выехала со двора. Без подробного маршрута, без включённого навигатора — просто в сторону той области, где когда-то жила тётя Валентина. Дорога тянулась долго, но спать почти не хотелось. Внутри было пусто, словно все мысли выгорели. Дарья не составляла планов и не пыталась представить будущее. Ей нужно было только одно — исчезнуть из прежней жизни. Уйти туда, где никто не знает её истории, где не станут задавать привычные вопросы: «А муж где? А дети у вас есть?»
Так она и приехала.
Посёлок встретил её без любопытства и без радости. Несколько десятков домов, небольшой магазин с облезлой вывеской, старая школа, закрытый клуб, в котором, похоже, уже несколько лет никто не собирался. Жили здесь в основном пенсионеры да несколько семей с детьми. Молодые давно разъехались кто в Киев, кто в областные центры, кто просто куда повезёт. Над улицами стояла тишина. Воздух пах сосной, мокрой землёй и речной прохладой.
Дарья вышла из машины и огляделась. Дом тёти Валентины стоял почти у самой воды. Крыльцо перекосилось, палисадник зарос, ставни выцвели под солнцем. Внутри её встретили пыль, следы мышей, старая мебель, печь, которую давно никто не растапливал, и тяжёлый запах нежилого дома. Во дворе был колодец. Удобства — на улице.
Она занесла сумки, поставила их у стены и опустилась на скрипучий стул. Закрыла глаза. Тишина вокруг была совсем не такой, как в городской квартире. Там она давила, глушила, напоминала о пустоте. Здесь тишина жила: шуршала листвой, перекликалась птицами, отзывалась где-то вдалеке дробным стуком дятла. Дарья глубоко вдохнула и вдруг поняла, что впервые за много месяцев может дышать полной грудью.
В местный магазин она зашла в тот же день. Купила хлеб, соль, спички и пачку пакетированного чая. Продавщица Галина, крупная женщина в синем рабочем халате, сразу оживилась и принялась расспрашивать её так, будто давно ждала новой темы для разговоров.
— Так вы, значит, племянница Валентины Павловны? Я Галина, меня тут каждый знает. А вас как зовут? Дарья? Красивое имя. И надолго к нам? Муж с вами не приехал? Дети есть?
Дарья отвечала сдержанно. Не грубила, но и душу раскрывать не собиралась. Сказала лишь, что дом теперь принадлежит ей и что, возможно, она останется.
— Прямо надолго? — уточнила Галина, лениво протирая прилавок.
— Как выйдет, — ответила Дарья.
Тем же вечером она стояла возле покосившегося крыльца и смотрела на тёмную стену леса. Между пальцами тлела сигарета. Курила она редко, только когда мысли становились слишком тяжёлыми. А думать было о чём. После всего пережитого руки мелко дрожали. Перед глазами всплыло лицо Андрея в тот день, когда он уходил. Потом — жёлтая распашонка в ящике комода. Потом — белые стены больничной палаты. И в голове прозвучало: «Неужели на этом всё? Неужели моя жизнь так и закончилась, толком не начавшись?»
Ответа не последовало. Лишь лес шумел в темноте, а ветер трогал её волосы.
Дом требовал ремонта почти во всём. Крыша протекала, печь чадила, половицы местами проседали так, что страшно было наступать. Жить в таких условиях человеку, привыкшему к городской квартире, было невозможно. Дарья была измучена, но деловую хватку не потеряла. В магазине она осторожно расспросила, кого здесь можно нанять на ремонт. Галина охотно подсказала местных мастеров — троих мужчин, которые брались в посёлке почти за любую работу. Старшим у них считался Роман.
Роман пришёл первым, чтобы посмотреть дом и прикинуть объём работ. Высокий, крепкий, широкоплечий, говорил неторопливо, без лишних слов. Позже Дарья узнала от всё той же Галины, что он вдовец. Жена умерла пять лет назад от рака. После неё у него осталось трое детей: две дочери-погодки, Полина и София, и младший сын Кирилл. Сам Роман о себе почти не рассказывал. Больше слушал.
Дарья водила его по дому и объясняла, что нужно привести в порядок. Он молча кивал, хмурился, чесал затылок, иногда приседал, проверяя доски, потом называл сумму. Цена вышла немаленькая, но Дарья даже не попыталась торговаться. Заплатила. Ей было всё равно, лишь бы дом перестал рассыпаться.
Работа пошла быстро. Мужчины трудились споро, переговаривались, шутили, подначивали друг друга. Дарья заваривала им крепкий чёрный чай с мятой, которую нашла возле забора. Рабочие пили, хвалили, просили добавки. Роман обычно только благодарно кивал и снова возвращался к делу. Иногда она ловила на себе его взгляд — спокойный, внимательный, без наглости и мужской развязности. Он смотрел так, будто пытался понять, что за боль она привезла с собой в этот дом.
Однажды, протягивая ему кружку, Дарья спросила:
— Вы здесь родились?
— Здесь, — ответил он. — Всю жизнь тут.
— И в город никогда не хотелось?
Роман пожал плечами.
— А зачем? Дом здесь. Дети здесь. Хозяйство. Работа какая-никакая. Куда мне всё это бросать?
Дарья ничего не сказала. У неё не было ни детей, ни хозяйства, ни настоящего дома. Были деньги на счёте, старый участок в глуши и тоска внутри, которую она носила как доказательство собственной неудавшейся судьбы. На мгновение её кольнула зависть: у этого человека всё казалось ясным — дом, дети, дело. А у неё была только пустота. Она отвернулась к окну, чтобы Роман не успел заметить выражение её лица.
Через месяц основные работы закончились. Мужчины получили расчёт и разошлись по своим делам. А Роман задержался во дворе, осмотрел покосившийся забор, потрогал расшатанные ворота и сказал:
— Тут ещё ограду надо подправить. И ворота укрепить. Иначе первым же сильным ветром всё завалит.