— Я вас об этом не просила.
— А я и не жду просьб, — спокойно ответил Роман. — По-соседски сделаю.
Дарья удивлённо посмотрела на него, но возражать не стала. Наутро он действительно появился во дворе: принёс несколько досок, ящик с инструментами и молча взялся за работу. Никаких помощников, никакой бригады — всё делал сам. Дарья наблюдала из окна, как уверенно он держит молоток, как точно подгоняет доски, как без суеты проверяет каждую мелочь. В его движениях не было ничего лишнего: только привычная сноровка человека, который давно научился рассчитывать на собственные руки.
Она неожиданно для себя задержалась у окна дольше, чем собиралась. Потом спохватилась и рассердилась на себя.
«Ты сюда зачем приехала? — строго сказала она мысленно. — Чтобы чужих мужчин через стекло рассматривать? Найди себе занятие».
Но с занятиями всё оказалось непросто. В огороде она ничего не понимала, книги не шли — буквы расплывались перед глазами, телевизора в доме не было. Оставалось только бродить по комнатам, перекладывать с места на место ненужные вещи и снова возвращаться к окну.
Роман привёл в порядок забор, укрепил ворота. Через пару дней заметил, что крыльцо опасно просело, и починил ещё и его, объяснив, что ступенька ходит ходуном и кто-нибудь однажды навернётся. Потом принёс мешок картошки со своего участка.
— Урожай хороший вышел, — сказал он, ставя мешок у двери. — У меня столько не съедят. Пропадёт ведь.
Дарья хотела отказаться, но не смогла. Картофель оказался крупным, ровным, с тонкой светлой кожурой. В тот же вечер она сварила суп — впервые за много месяцев приготовила еду не из полуфабриката и не из магазинного контейнера. Чистила морковь, резала лук и вдруг поняла, что пальцы словно забыли эти простые домашние движения. Городская жизнь с доставками, бесконечными делами, больничными коридорами и аптечными пакетами незаметно вытравила из неё всё обычное, бытовое, живое. А теперь это возвращалось — вместе с паром над кастрюлей, запахом бульона и тёплым светом кухонной лампы.
В сентябре дети пошли в школу. Однажды утром Дарья увидела, как Роман ведёт младшего сына за руку. Мальчик шагал рядом, сутулясь под новым ранцем, слишком большим для его худенькой спины. Он то спотыкался, то подтягивал лямку, то крепче хватался за отцовскую ладонь. Роман терпеливо останавливался, поправлял ему портфель, что-то негромко говорил.
Дарья застыла у окна. Отвести взгляд она не могла.
В памяти всплыла давняя, до боли ясная картинка: она сама ведёт ребёнка на первый звонок. Школьный двор, нарядные дети, белые банты, охапка астр в маленьких руках. Она столько раз представляла этот день, что знала каждую деталь. Даже портфель для дочки у неё был придуман заранее — красный, с блестящей застёжкой, чуть великоватый, но самый красивый на свете.
Только не было у неё ни дочки, ни портфеля, ни первого звонка. И уже никогда не будет.
Дарья до боли прикусила губу и отвернулась. Через минуту, будто назло самой себе, резко сняла с вешалки куртку, накинула её и пошла в сельский магазин. Купила плитку шоколада и три пачки печенья. Потом, не давая себе времени передумать, направилась к дому Романа.
Дом у него был добротный, ухоженный, с синими наличниками на окнах. На заборе детской рукой было выведено кривоватое солнце, возле калитки стоял трёхколёсный велосипед. Дарья остановилась на мгновение. Её вдруг охватило неловкое, почти паническое чувство. Зачем она пришла? Кто она им такая? Соседка, чужая женщина с пакетом сладостей?
Но ноги уже сами довели её до двери. Она постучала.
Открыла девочка — старшая, Полина. Тоненькая, с острыми плечиками и такими же серьёзными глазами, как у отца. Волосы были заплетены в две косички, неровные, видно, собиралась сама или помогал Роман.
— Вам кого? — спросила она настороженно.
— Папу… То есть отца. Или нет, не обязательно. Вот, это вам, — Дарья торопливо протянула пакет и почувствовала, как у неё вспыхнули щёки.
Получалось нелепо. Смущённо. Почти глупо.
Полина взяла пакет, но не сразу ушла. Посмотрела на Дарью пристально, совсем не по-детски.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы тётя Дарья?
— Да. А почему ты спрашиваешь?
— Папа о вас говорил. Сказал, что вы добрая.
Дарья не смогла найти ни одного подходящего слова. Только кивнула и почти бегом вернулась к себе. В доме она прислонилась спиной к закрытой двери и закрыла лицо ладонями. Сердце стучало так, будто она бежала не от соседнего двора, а через всё село.
«Сказал, что я добрая».
Добрая? Она? Женщина, которая не сумела родить ребёнка. Которую оставил муж. Которая проиграла собственную жизнь и теперь пряталась в старом доме, как в норе?
В глазах защипало, но Дарья сжала зубы и не позволила себе расплакаться. Довольно. Она уже выплакала столько, что хватило бы на несколько жизней.
После того случая она старалась держаться от Романа подальше. Не то чтобы избегала открыто, но лишний раз во двор не выходила, если видела его у калитки. Только посёлок был маленький: здесь невозможно исчезнуть. То он оставит у крыльца охапку дров, то принесёт воды из колодца, то без спроса подправит покосившуюся щеколду. Делал всё молча, без намёков и объяснений.
Дарья не понимала, как к этому относиться. Иногда её раздражала его забота: она ведь не беспомощная, не маленькая, сама справится. Но вместе с раздражением внутри поднималось другое чувство — осторожное, тёплое, давно забытое. Оказывается, можно быть кому-то не совсем безразличной. Можно проснуться утром и увидеть у двери ведро свежей воды, поставленное не потому, что от тебя чего-то хотят, а просто так.
В октябре заболел младший мальчик — Кирилл. Он промочил ноги по дороге из школы, простыл, и к вечеру его скрутило. Температура поднялась почти до сорока, начался тяжёлый кашель. Фельдшер в посёлке была, но пожилая, плохо слышала и располагала только самым необходимым набором лекарств. Роман решил везти сына в городскую больницу и вызвал такси. Машина не приехала.
Дарья узнала об этом случайно. Она зашла в магазин за хлебом, а там Галина уже пересказывала новость всем, кто стоял у прилавка:
— У Кирилла жар сильный, Роман с ума сходит, такси не дождаться. Вот беда, Господи…
Дарья вышла из магазина и, не раздумывая, почти побежала к дому Романа. Под ногами чавкала грязь, сапоги вязли в размокшей земле, но она этого не замечала. Почему этот чужой ребёнок вдруг стал для неё таким важным, она объяснить не могла. Может быть, потому что слишком хорошо знала: самое страшное — это потерять и ничего не успеть сделать.
У неё был старенький «Фольксваген». Ездила она редко, в основном в город за продуктами, но бензин в баке оставался. Через несколько минут машина уже стояла у соседской калитки. Дарья нажала на сигнал.
Роман выскочил на крыльцо с сыном на руках. Лицо у него было серым от страха.
— Садитесь! — крикнула Дарья, распахивая дверь. — Я довезу.
Он даже не попытался спорить. Быстро закутал мальчика в одеяло и сел с ним на заднее сиденье. Кирилл горел, тяжело дышал, хрипел и в бреду звал маму. Дарья крепко вцепилась в руль и нажала на газ.
Дорога до города показалась бесконечной. Колёса скользили по мокрой трассе, дворники метались по стеклу, а сзади слышалось прерывистое дыхание ребёнка. И впервые за очень долгое время Дарья почувствовала, что нужна. Не как пациентка, не как брошенная жена, не как женщина с пустой комнатой в доме, а как человек, который сейчас может помочь. Это чувство было резким, почти болезненным, но живым.
В больнице их уже ждали. По дороге Дарья позвонила знакомому врачу, который работал в приёмном отделении. Он выслушал её быстро и коротко сказал:
— Вези.
Кирилла сразу забрали. Капельница, антибиотики, осмотр. Через час температура начала спадать. Роман сидел в коридоре на жёстком стуле, наклонившись вперёд и сжав голову руками. Дарья опустилась рядом. Слова казались лишними.
— Спасибо, — наконец сказал он, не поднимая глаз. — Если бы не вы…
— Нашлась бы другая машина, — перебила она тихо. — Не надо делать из этого подвиг.
— Вы не понимаете, — Роман посмотрел на неё устало и прямо. — Это мой сын. Младший. Я их один тяну. Привык уже, что всё должен сам. Но сегодня… сегодня я испугался. По-настоящему.
Дарья некоторое время молчала. Потом произнесла почти шёпотом, глядя в серый больничный пол:
— Понимаю. Больше, чем вам кажется. Просто у меня нет человека, которого я могла бы так бояться потерять.
Роман долго смотрел на неё. В его взгляде был вопрос, но вслух он ничего не спросил. Только кивнул и снова опустил голову.
И в этот момент Дарья почувствовала: между ними что-то сдвинулось. Та глухая стена, которую она месяцами складывала вокруг себя по кирпичику, дала первую трещину. От этого стало страшно. Но одновременно — легче, будто кто-то незаметно снял с её плеч часть тяжести.
Через неделю Роман пришёл вечером с букетом георгинов. Судя по всему, сорвал их у себя на клумбе. Стоял на пороге, неловко переминаясь, словно школьник.
— Это вам, — сказал он и протянул цветы. — За Кирилла.
— Вы уже благодарили.
— Я не за этим… То есть не только за этим, — он запнулся. — Можно зайти?
Дарья посторонилась и впустила его.
Они сидели на кухне и пили чай. Георгины стояли в старой банке у окна, яркие, немного растрёпанные. Роман рассказывал о детях, о жене, которая умерла после болезни, о том, как остался один, как первое время по ночам просыпался от ощущения, будто слышит её голос в соседней комнате. Дарья слушала и не перебивала. Слушать его было неожиданно легко. Рядом с ним не приходилось изображать спокойствие, не нужно было улыбаться через силу и делать вид, что всё давно прошло.
А потом она сама начала говорить. Слова вышли внезапно, будто долго стояли внутри и только ждали, когда откроется дверь. Она рассказала о муже, об Андрее, о клиниках, о годах надежды и отчаяния, о бесконечных анализах, о процедурах, после которых хотелось не жить, а просто исчезнуть. Рассказала, как однажды лежала в больничной палате и часами смотрела в потолок.