— Убирайся отсюда!
Стакан с глухим стуком ударился о столешницу. Пиво выплеснулось на скатерть — на ту самую льняную, которую я за час до прихода гостей тщательно выгладила. Шестеро людей за столом застыли, так и не донёсши вилки до рта. Дмитрий стоял во главе стола, багровый — то ли от выпитого, то ли от ярости, — и указывал пальцем на дверь.
Я сидела на самом краю лавки. Перед ним стоял оливье, который я нарезала ещё с обеда, уже наполовину съеденный. Рядом — холодец, капустный пирог, селёдка под шубой. Шесть блюд на шестерых. С девяти утра я ни разу толком не присела, и ноги ныли так, будто я до сих пор поднималась по всем тем ступенькам, по которым прошла за день.
— Ты меня слышишь? Вон! Пока я ещё по-хорошему говорю!
Шесть пар глаз смотрели то на него, то в тарелки. Алексей, его коллега, медленно положил вилку на край тарелки. Его жена Екатерина уставилась куда-то мимо меня, в угол, словно там вдруг обнаружилось нечто невероятно важное. Ещё две пары — знакомые Дмитрия по охотничьему клубу, с жёнами, — тоже молчали. Ни один человек не вмешался. Только холодильник на кухне ровно гудел, да с улицы донёсся звук проезжающей машины.
Десять лет я прожила с этим человеком в браке. Десять лет — общая кухня, одна постель, один холодильник. И восемь из этих десяти лет — его крик. Раз в пару месяцев, иногда чаще. Первые три года я ещё считала такие случаи. Потом перестала. Если прикинуть, набралось бы около пятидесяти. Пятьдесят вечеров, когда в собственной квартире невозможно было спокойно вдохнуть.
На этот раз всё началось из-за пива. Я достала бутылки из холодильника, а ему, оказывается, хотелось тёплого. Шесть бутылок, купленных мной после смены: я забежала в магазин по дороге от метро. По девяносто две гривны за каждую — Дмитрий признавал только один определённый сорт. Но я поставила их охлаждаться. Не так. Не туда. Не угадала.
— Десять лет объясняю — и всё без толку! — Дмитрий обвёл гостей взглядом, и я сразу поняла: он ищет поддержки, ждёт, что кто-нибудь улыбнётся или кивнёт. — Она у меня складом заведует. Коробки пересчитывает, а дома даже пиво нормально подать не способна.
Он криво усмехнулся. В ответ не улыбнулся никто.
Алексей неловко кашлянул. Одна из женщин — жена Олега — тяжело, слишком громко вздохнула. А я вдруг заметила, что под скатертью мои пальцы уже сжали край фартука в тугой комок. Старый жест. За восемь лет он стал почти автоматическим: стоило Дмитрию повысить голос, я начинала мять ткань.
Раньше это происходило без свидетелей. Или при его матери — та только качала головой и хранила молчание. Иногда по телефону: я стояла на складе между стеллажами, прижимала трубку к уху и слушала, стараясь, чтобы коллеги ничего не разобрали. Но при посторонних — никогда. Не при людях, которые видели нас раз в несколько месяцев и были уверены, что у нас обычная, благополучная семья.
Сегодня он сделал это впервые.
Я перевела взгляд на стол. Тарелки стояли ровно — профессиональная привычка, на складе у меня всё всегда по линейке. Салфетки были сложены треугольниками. Бокалы я натёрла кухонным полотенцем так, что они чуть поскрипывали под пальцами. Три часа у плиты. Сорок минут уборки. Полтора часа в магазине. Всё ради того, чтобы его приятели увидели: Дмитрий живёт хорошо. Чисто, сытно, правильно.
— Оглохла, что ли? — он резко ударил ладонью по столу, и стаканы тонко звякнули.
Я поднялась.
Без резкости. Без крика. Без сцены. Просто встала, развязала фартук и аккуратно повесила его на спинку стула. На кухне пахло пирогом и остывающим чаем. Этот запах остался за моей спиной, когда я вышла в прихожую.
Верхний ящик комода. Тот самый, куда Дмитрий никогда не заглядывал: там лежали мои перчатки и зонт. Под перчатками уже четыре месяца хранилась папка. Я собирала её спокойно, без спешки, по вечерам, пока он смотрел футбол. Оригинал свидетельства о браке. Копии документов на квартиру и дачу. Выписки с банковских счетов за последние три года. Вся наша совместная жизнь, разложенная по листам, цифрам и подписям.
Сумка с крючка. Папка — внутрь. Ботинки.
Из кухни не доносилось ни звука. Потом я услышала голос Алексея:
— Дим, ну ты уже переборщил.
Я потянула входную дверь на себя до тихого щелчка. Не хлопнула. Просто закрыла.
На лестничной площадке пахло жареной картошкой из соседней квартиры. Лифт где-то наверху гудел и не спешил спускаться. Я стояла у двери и слышала, как Дмитрий раздражённо бросает:
— Да вернётся она. Куда ей деваться.
Уже в такси я достала телефон. Открыла контакт, который сохранила четыре месяца назад. Рядом с номером была короткая пометка: «Юрконсультация, от Ольги К.»
Когда именно я начала собирать ту папку? В тот момент, когда поняла, что разговоры с ним ничего не меняют? Или позже — когда окончательно перестала верить, что когда-нибудь изменят?
В маминой квартире пахло валерианкой и старыми обоями. Я сидела на диване, на котором спала в детстве, и смотрела на экран телефона. Он то и дело вспыхивал. Одиннадцать пропущенных от Дмитрия. Первый звонок — в семь утра, последний — двадцать минут назад. Ни одного голосового сообщения. Он никогда их не оставлял: считал это чем-то унизительным для себя.
Мама стояла в кухонном проёме, вытирала руки полотенцем и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который пришёл не в гости, а спасаться, причём без единой сумки.
— Снова?
— Снова, мам.
— Но ты ведь вернёшься?
Я промолчала. Потому что три года назад уже сидела на этом же диване. Тогда Дмитрий устроил скандал из-за штор: я купила бежевые, а ему нужны были тёмные. Я уехала к маме и прожила у неё четыре дня.