На пятые сутки Дмитрий явился с коробкой торта и, будто делал мне огромное одолжение, произнёс: «Ну ладно, пусть висят твои бежевые». Я тогда поехала обратно. Занавески так и остались светлыми. А вот его вопли никуда не делись.
После той истории я осторожно сказала, что нам, наверное, стоит сходить к психологу. Не ему одному — вместе. Он расхохотался так громко, что даже из кухни было слышно. Потом бросил: «Со мной всё в порядке. Это ты у нас нервная». Больше я эту тему не поднимала.
Мама опустилась на диван рядом со мной. От её рук тянуло луком: она как раз шинковала его для супа, когда я накануне, около десяти вечера, позвонила в дверь.
— Доченька… Мужчины, они все непростые. Надо перетерпеть. Десять лет брака так просто не вычёркивают.
— Мам, он выставил меня за дверь при шести свидетелях.
— Перебрал, наверное. С каждым случается.
Я повернулась к ней и молча посмотрела. С отцом она прожила двадцать восемь лет. Он не орал — он замолкал. Мог не разговаривать неделями. Это молчание давило сильнее любого крика, но мама никогда в этом не признавалась. Для неё терпение было не вынужденной привычкой, а почти добродетелью. Она терпела, потому что считала: так и надо. И очень хотела, чтобы я тоже в это поверила.
Экран телефона снова вспыхнул. Двенадцатый пропущенный.
Я поднялась, ушла на кухню и открыла кран. Из старых труб потекла чуть тёплая вода. Я наполнила стакан, выпила всё одним глотком и поставила его в мойку.
Папка лежала у меня в сумке. Доставать её я не стала: всё, что там было, я и так помнила почти дословно. Свидетельство о браке — серия, номер. Договор купли-продажи квартиры — двухкомнатная на улице Грушевского, приобретена в две тысячи семнадцатом, оформлена на нас обоих. Дача — шесть соток под Васильковом, записана на Дмитрия, хотя купили мы её уже в браке. Машина — тоже на нём. Банковские выписки: за последние три года он спустил на охоту, рыбалку и всякое снаряжение больше шестисот тысяч гривен. Ружья, патроны, лодка, снасти, взносы в клуб каждый год. По шестнадцать-двадцать тысяч гривен в месяц — только на себя. А моя зарплата заведующей складом составляла двадцать пять тысяч. Из них больше шестнадцати уходило на продукты, коммуналку и бытовые расходы.
Восемь лет я жила в минусе. Даже не в денежном — в каком-то простом арифметическом. Его личные траты были больше, чем мои расходы на весь дом. И Дмитрий не видел в этом проблемы, потому что зарабатывал больше и считал это достаточным оправданием.
Я взяла телефон. Пролистала список, не останавливаясь на двенадцати пропущенных от Дмитрия, и нашла сохранённый номер: «Юридическая консультация, от Ольги К.».
Ольга работала юрисконсультом в офисе напротив нашего склада. Когда-то мы вместе выходили курить на крыльцо. Я уже два года как бросила, а тогда ещё курила. Однажды зимой она вдруг спросила: «Надежда, у тебя дома точно всё нормально?» Я ответила, что нормально. Она посмотрела на меня внимательно, слишком долго, и сказала: «Если однажды станет ненормально, у меня есть телефон хороших юристов. Они семейными делами занимаются». Я записала контакт. Четыре месяца он лежал в телефоне мёртвым грузом, а я ни разу не решилась позвонить. Мне всё ещё казалось, что как-нибудь пронесёт.
Теперь я нажала кнопку вызова.
Ответили после третьего гудка. Женщина говорила сухо, спокойно, по-деловому.
— Юридическая консультация, слушаю вас.
— Здравствуйте. Меня зовут Надежда. Мне нужна консультация по разводу и разделу имущества.
На другом конце на мгновение замолчали.
— Завтра к десяти сможете подъехать?
— Смогу.
— Запишите адрес.
Я записала, попрощалась и сбросила звонок. Потом провела пальцем по ремешку часов — так я всегда делала, когда пыталась взять себя в руки. Внутри вдруг стало тихо. Не пусто, не страшно, а именно тихо — так бывает, когда решение уже принято и остаётся только пройти через последствия.
Телефон снова мигнул. Тринадцатый вызов от Дмитрия. Я нажала «отклонить» и выключила звук.
На следующий день на работе я раскладывала коробки с крепежом по стеллажам и изо всех сил пыталась ни о чём не думать. Получалось плохо. Тело работало само: от палеты к полке, от полки обратно к палете, наклониться, поднять, поставить, сверить. А мысли стояли на одном месте, будто дверь заклинило в проёме.
Грузчик Кирилл подкатил тележку с очередной партией товара. Глянул на меня и промолчал. Кирилл трудился на складе уже семь лет и прекрасно умел не лезть туда, куда его не звали. Я забрала накладную, расписалась, пересчитала упаковки. Сто сорок четыре штуки. Всё совпало. На складе вообще почти всегда всё сходилось. В доме — никогда.
Около десяти позвонил Алексей, тот самый Дмитриев коллега, который в субботу сидел у нас за столом.
— Надежда, привет. Дмитрий попросил передать, что… ну, он вспылил.
— Угу.
— Может, ты вернёшься? Он ходит сам не свой.
— Алексей, а он тебе что сказал? Что я ушла из-за бутылки пива?
На линии повисла неловкая пауза.
— Ну… что-то вроде того.
— Ясно. Спасибо, что набрал.
Я отключилась. «Что-то вроде того». Десять лет, десятки вечеров с криками, унижение при шести людях — и всё свелось к «что-то вроде того».
В обед я сидела в подсобке с контейнером гречки, когда Дмитрий появился на складе. Сначала я услышала его голос: он разговаривал с охранником у входа, и интонация была до боли знакомой — давящая, уверенная, не допускающая возражений. Охранник его пропустил. Дмитрий пошёл между рядами стеллажей, оглядываясь по сторонам с видом человека, который впервые оказался на складе и никак не может понять, зачем тут столько полок и коробок.
Я вышла из подсобки и остановилась возле стойки приёмки. Он заметил меня и сразу ускорил шаг.
— Надежда. Где документы?
Ни «привет», ни «как ты», ни даже попытки извиниться. Только документы.
— Какие именно документы?
Он сузил глаза и сжал челюсть.
— Не делай вид, что не понимаешь.