— Свидетельство, договоры — на квартиру и на дачу, — я весь дом вверх дном перевернул. Нигде их нет.
Я молча смотрела на него. Лицо налилось багровым, куртка распахнута, пальцы сжаты так, будто он вот-вот ударит по ближайшей коробке. Два дня назад он выглядел почти так же — только стоял за праздничным столом, перед своими гостями. Теперь вместо тарелок и бокалов вокруг были ящики с дюбелями, саморезами и крепежом. Обстановка сменилась, а роль осталась прежней.
— Документы у меня, — сказала я.
— Отдай.
— Не отдам.
Он сделал шаг ко мне. Из-за соседнего стеллажа показался Кирилл, наш грузчик. Не вмешался, но и уходить не стал — просто замер, наблюдая.
— Надежда, я сейчас не играю.
— Я тоже, Дмитрий. Езжай домой. У меня смена.
Он ещё несколько секунд стоял напротив, шумно втягивая воздух. Потом резко развернулся и направился к выходу. Уже у двери остановился, оглянулся через плечо и бросил:
— Ты об этом ещё пожалеешь.
Кирилл перевёл взгляд на меня. Я только дёрнула плечом и вернулась к своему обеду. Гречка уже успела остыть. Ничего страшного — холодную ела не первый раз.
Ближе к обеду позвонила мама. По одному её тону я сразу поняла: она уже всё для себя решила и теперь собирается объяснить мне, как правильно жить.
— Надежда, я сегодня говорила с Валентиной.
Валентина была маминой соседкой. Из тех женщин, которые знают, кто в каком подъезде поссорился, кто что купил и кто кому что сказал десять лет назад.
— Валентина передала, что Дмитрий у себя на работе рассказывает, будто ты ушла к другому мужчине.
Я застыла между рядами. В руках была коробка с саморезами килограммов на двенадцать.
— Что он рассказывает?
— Что у тебя кто-то появился. И что именно поэтому ты из дома ушла.
Я поставила коробку на полку. Медленно, аккуратно, точно по разметке. Так, как делала это каждый день. Вообще всё в моей жизни долгое время держалось на этом: ровно, правильно, без лишнего движения.
— Мам, он выгнал меня. При людях. При своих друзьях. Там было шесть человек, все это слышали.
— Ну, Надя… Люди иногда говорят лишнее. Может, он разозлился, наговорил сгоряча.
— Мам, ты себя слышишь? Он при всех сказал мне: «Пошла вон». А теперь всем объясняет, что я сбежала к любовнику. И ты звонишь мне, чтобы уточнить, правда это или нет?
На том конце стало тихо.
— Я не спрашиваю, правда ли, — наконец сказала она. — Я знаю, что неправда. Просто хочу, чтобы ты вернулась и как-то всё уладила.
— Уладила? Это как? Снова попросила прощения за то, что пиво оказалось недостаточно холодным?
— Надежда, десять лет брака так просто не вычёркивают. Я с твоим отцом двадцать восемь лет прожила — и ничего. Жили же нормально.
Я стояла среди стеллажей. В воздухе висел запах железа, картона и машинного масла. Где-то в глубине склада гудел погрузчик. «Нормально». Мама прожила почти три десятилетия с человеком, который мог неделями не разговаривать, и называла это нормальной семьёй.
— Мам, а ты была счастлива?
Молчание растянулось. Долгое, тяжёлое — такое же, как отцовские недели молчания.
— При чём здесь счастье, Надежда? Семья — это ответственность.
— Я знаю. Поэтому и ушла. Потому что у меня тоже есть ответственность. Перед самой собой.
Мама устало вздохнула. Больше ничего не сказала. И впервые за всю жизнь первой завершила разговор.
Я убрала телефон в карман и снова взялась за коробки. До конца смены оставалось ещё четыре часа. На завтра, на десять утра, была назначена встреча с юристом. Папка лежала в сумке, и за весь день я ни разу не полезла проверять, на месте ли она. Я и так знала: на месте. Точно так же, как знала, что к Дмитрию уже не вернусь.
Юридическая консультация находилась на втором этаже старого дома рядом с рынком. Узкий коридор, вытертый линолеум, дверь с небольшой табличкой. В кабинете — письменный стол, два стула для посетителей, полка с папками и стопками бумаг. Юристом оказалась женщина лет пятидесяти: короткая стрижка, строгий взгляд, очки на цепочке. Она назвалась Татьяной Сергеевной.
Я положила папку перед ней и раскрыла.
Татьяна Сергеевна перебирала бумаги без единого комментария. Минуты три в кабинете слышалось только шуршание листов. Потом она подняла на меня глаза.
— Вы сами всё это подготовили?
— Да. Вечерами. Пока муж смотрел футбол.
— Выписки по счетам за три года?
— Через онлайн-банк. Счёт общий, но я разложила расходы по категориям. Его личные траты отдельно, мои отдельно, коммунальные платежи отдельно.
Она кивнула, сняла очки и положила их рядом с документами.
— Надежда, у вас очень неплохая доказательная база. Квартира приобреталась в браке, значит, считается общей. Дача — тоже, даже если оформлена на одного из супругов. Машина — аналогично. По закону всё это подлежит разделу.
— Поровну?
— Обычно да. Но суд вправе отойти от равенства долей, если будет доказано, что один из супругов регулярно расходовал семейные деньги в ущерб семье. Из ваших выписок видно, что Дмитрий ежемесячно тратил по сорок–пятьдесят тысяч гривен на собственные нужды, а бытовые расходы фактически закрывались вашей зарплатой. Это весомый довод.
— Есть ещё одно, — сказала я.
Татьяна Сергеевна чуть приподняла брови.
— В тот вечер, когда он выгнал меня из дома, за столом находились шесть человек. Четверо из них, насколько я знаю, готовы подтвердить, что он кричал и требовал, чтобы я ушла.
Юрист взяла ручку и сделала пометку.
— Откуда у вас уверенность насчёт четверых?
— Алексей, его коллега, сам мне позвонил. Извинялся за тот вечер. Сказал, что Дмитрий перешёл все границы. Я спросила, сможет ли он повторить это в суде. Он ответил, что сможет. Ещё трое — жена Алексея и двое их знакомых. Они написали мне после той субботы.
Татьяна Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.
— Вы очень сдержанная клиентка. Это нам поможет.
Я не стала объяснять, что эта сдержанность не имеет отношения к характеру. Это была выученная привычка. Восемь лет тренировки: когда чужой крик становится обычным фоном, а молчание — единственным способом не сломаться окончательно.
За полтора часа мы подготовили заявление о расторжении брака и иск о разделе имущества. Потом Татьяна Сергеевна отложила черновики, открыла новый документ и перешла к окончательному оформлению бумаг.