Свекровь умерла под конец марта. Валерия узнала об этом от Кирилла: он позвонил ей прямо на работу, и голос у него звучал так странно, будто он сам не понимал, что именно должен чувствовать. Наталья Сергеевна ушла из жизни в собственном доме, совсем одна. Сердце остановилось внезапно. Ей было всего пятьдесят четыре года.
Тогда Валерия ещё не догадывалась, что это станет началом большой беды. Ей казалось: умерла — значит, умерла. Горя в душе не было. Свекровь она не любила, да и причин для любви, честно говоря, не находилось. Наталья Сергеевна подолгу уходила в запои, жила с каким-то типом по прозвищу Гвоздь, который пил не меньше её, и вдвоём они как-то присматривали за Матвеем — братом Натальи Сергеевны, инвалидом с детства.
Матвею исполнилось сорок два, но рассудком он оставался примерно семи-восьмилетним ребёнком. Родовая травма перечеркнула ему всю жизнь: больницы, интернаты, короткие возвращения домой, где его снова приучали к выпивке, а потом опять куда-нибудь отправляли.
Дом, где жила Наталья Сергеевна, был большим, ещё крепкой старой постройки — его когда-то возвёл дед Кирилла. Просторный двор, сарай, погреб… Когда-то это действительно походило на добротное хозяйство. Но последние годы всё медленно разваливалось: крыша осела, окна перекосились, двор зарос сорняками. За домом никто не смотрел. Наталья Сергеевна пила.
На похоронах людей собралось немного. Валерия держалась чуть в стороне и сжимала ладонь Полины. Девочке было пять лет, она растерянно оглядывалась и никак не могла понять, почему взрослые такие мрачные и отчего дядя Матвей рыдает во весь голос.
А Матвей и правда плакал безутешно — так, как плачет маленький ребёнок, у которого отняли самое дорогое. Смысла смерти он не понимал. Но понимал другое: Наты больше рядом нет, и теперь он остался один.
Кирилл стоял у гроба и молча смотрел на мать. Валерия заметила, как у него подрагивают пальцы. Слёз не было. Близкими они никогда не были. С восемнадцати лет Кирилл жил отдельно: снимал комнату в городе, работал, держался подальше от родного дома и старался не вспоминать всё, что с ним связано. Для него этот дом был тяжёлым сном, из которого он давно выбрался.
Но теперь мать умерла. Дом остался. И остался Матвей — сидевший на похоронах, обхватив колени руками, раскачиваясь из стороны в сторону и твердя одно и то же:
— Ната… Ната… Ната…
После кладбища они поехали туда. Валерия прежде ни разу не была в этом доме: Кирилл её не привозил. На все вопросы отвечал коротко:
— Там нечего смотреть. Ничего хорошего.
Теперь же выбора не оставалось. Нужно было понять, как быть с Матвеем.
Дом встретил их спертым, тяжёлым запахом. На стенах расползлись жёлтые пятна, обои свисали лоскутами, под ногами валялись окурки, грязь и пустые бутылки. В комнате Матвея стояла узкая кровать с продавленным матрасом, тумбочка с оторванной дверцей и старый телевизор, который уже давно не включался.
В остальных помещениях картина была почти такой же. Наталья Сергеевна с Гвоздём жили только в двух комнатах, остальные держали запертыми. Но и там не было ничего, кроме пыли, мусора, хлама и полного запустения.
Матвей сидел на краю своей кровати и настороженно смотрел на них.
— Матвей, — тихо сказал Кирилл. — Ты меня узнаёшь? Это я, Кирилл. Твой племянник.
Матвей долго молчал, потом спросил:
— А Ната где?
— Она умерла, — сдержанно ответил Кирилл. — Мы же говорили тебе на похоронах.
— Ната не умерла, — Матвей упрямо мотнул головой. — Она уехала.
Кирилл тяжело выдохнул. Валерия стояла в дверном проёме и смотрела то на мужа, который пытался объясняться с человеком, не способным принять смысл сказанного, то на Матвея, ожидавшего сестру, которая уже никогда не вернётся, то на этот заброшенный, пропахший бедой дом. И в голове у неё с отчаянной ясностью прозвучало: «Господи, как же нам теперь быть?»