— В этой квартире ты — никто. Обычная временная спутница моего сына, только с отметкой в паспорте! — выплюнула Валентина Павловна прямо в лицо растерявшейся невестке, окатив ее тяжелым запахом горьковатой лаванды и крепкого настоя чабреца.
Екатерина замерла у входа в большую кухню со стопкой только что выглаженного белья на руках. Простыни еще отдавали сухим теплом утюга, но у нее внутри все будто в одну секунду покрылось льдом.
— Простите… что вы сейчас сказали? — едва слышно переспросила она, словно одними губами, не в силах поверить, что услышанное было реальностью, а не липким полуденным кошмаром.
— Ровно то, что сказала. Если со слухом плохо, прочисти уши, — свекровь даже ресницей не повела. Она стояла возле мраморного подоконника и неторопливо обрезала подсохшие листья у своего обожаемого фикуса. Маленький секатор в ее костлявой ладони щелкал резко и холодно, будто отсчитывал не веточки, а чьи-то последние минуты. — Штамп — вещь временная. Сегодня поставили, завтра через суд убрали. Подала бумажки в РАГС — расписали, подала другие — развели. А эти стены не на твои копейки поднимались. И даже воздух здесь принадлежит тем, кто вкладывал в эту квартиру силы и душу, а не какой-то девчонке из съемной панельки на окраине.
— Валентина Павловна, мы с Антоном почти три года в браке, — голос Екатерины дрогнул, но она усилием воли выпрямила спину. Пальцы так крепко вцепились в пододеяльник, что побелели костяшки. — И ремонт в этой кухне, если вы забыли, оплачивался из наших общих денег. Я полгода работала в архитектурном бюро без нормальных выходных, брала дополнительные смены, чтобы хватило на гарнитур и на эту плитку, по которой вы сейчас ходите.
Валентина Павловна издала сухой скрипучий смешок и смерила невестку взглядом сверху вниз — так смотрят на мотылька, случайно залетевшего на веранду, решая, хлопнуть его газетой или просто ладонью.
— Твои деньги? Не смеши меня, девочка. У моего сына доход такой, что он троих вроде тебя прокормит, не заметив. А то, что ты время от времени совала ему свои жалкие сбережения, было не вкладом, а платой за возможность жить по-человечески, не среди тараканов в каком-нибудь спальном районе. И хватит мне тут спорить. К пяти приедет моя сестра Тамара с племянником. Чтобы к их приезду на столе уже были заливное, пироги с капустой и запеченное мясо. Нормальное мясо, а не твои травяные выдумки для худеющих. И еще: убери свои вещи из маленькой гостевой. Игорек там приляжет после дороги.
— В маленькой гостевой у меня кабинет, — Екатерина шагнула вперед, чувствуя, как возмущение наконец пробивает оцепенение горячей волной. — Там компьютер, там чертежи по текущему проекту жилого комплекса, который я должна сдать заказчику в понедельник! Почему ваш племянник не может поселиться в гостинице? Или у вашей сестры? У нее же трехкомнатная квартира буквально через два квартала.
Свекровь медленно обернулась. Секатор лег на полированную столешницу с негромким, но отчетливым стуком. Валентина Павловна уперлась ладонями в стол и чуть наклонилась вперед. В узких серых глазах стояла ледяная, выверенная ярость женщины, привыкшей к полной власти и внезапно столкнувшейся с неповиновением.
— Потому что это дом нашей семьи, Екатерина. Нашей, понимаешь? Кровной. Родной. А ты здесь всего лишь нахлебница, которой великодушно разрешили стирать, готовить и мыть полы. Запомни это хорошенько. Не устраивает — дверь там. Никто тебя за юбку держать не собирается. Антон без труда найдет себе приличную жену из нормального круга, которая будет знать свое место и уважать мать мужа. А теперь — на кухню. Разговор окончен.
Екатерина еще несколько секунд не двигалась. Кровь гулко била в висках, перед глазами расплывалась мутная белая пелена. Ей до боли хотелось бросить белье прямо на пол, закричать, вывалить все, что копилось за три года: бесконечные придирки, колкие замечания, надменные взгляды, снисходительные вздохи и уроки «правильной» жизни. Но вместо этого она молча повернулась, прошла длинным коридором в спальню и аккуратно положила стопку на кровать.
Телефон она достала дрожащими пальцами. Номер мужа набирался словно целую вечность, а гудки тянулись мучительно долго, вязко, как растянутая резина.
— Да, Катя, я на совещании. Давай быстро, — послышался в трубке торопливый и уже раздраженный голос Антона. Где-то рядом гудели чужие голоса, шелестели бумаги, кто-то негромко переговаривался.
— Антон, нам надо поговорить. Срочно. Твоя мама только что сказала мне…
— Кать, ну ради бога, опять? — перебил он ее, и в его интонации тут же появилась та самая усталая нотка, от которой Екатерину уже мутило. — Вы снова что-то не поделили? Опять сковородка стоит не там или пыль вытерта не в ту сторону?