— Ну уступи ей хоть раз, — раздраженно продолжил Антон, даже не пытаясь вникнуть. — Она уже немолодая, у нее давление прыгает, характер непростой, ты же сама знаешь. Будь умнее, промолчи. Ты женщина, в конце концов.
— Она назвала меня временной квартиранткой с печатью в паспорте, Антон! — Екатерина произнесла это почти шепотом, но от напряжения голос сорвался. Слезы уже подступали к горлу, и она изо всех сил старалась не разрыдаться прямо в трубку. — Твоя мать требует, чтобы я отдала свой кабинет твоему двоюродному брату, а сама шла на кухню и готовила обед на пятерых. При том что у меня сейчас горит проект, от которого зависит вся моя карьера!
На линии на несколько секунд стало тихо. Екатерина вдруг поймала себя на жалкой надежде: сейчас он опомнится. Сейчас скажет, что его мать зашла слишком далеко, что он немедленно с ней поговорит, что она не одна и ей не нужно терпеть такие унижения.
Но Антон только устало выдохнул.
— Кать, мама просто сорвалась. Ну вспылила, бывает. Ты, наверное, тоже не молчала и своим тоном ее накрутила. Ты же с ней разговариваешь так, будто на защите диплома стоишь. А насчет Игоря… ну правда, что тебе стоит уступить человеку комнату на пару дней? Он после развода, ему сейчас тяжело. Сложи свои чертежи, посидишь с ноутбуком на кухне — ничего с твоим проектом не случится. И с обедом помоги, не переломишься. Вечером приеду, куплю твои любимые эклеры, спокойно все обсудим. Всё, меня шеф зовет. Целую.
В трубке раздались короткие гудки. Они ударили по ушам так резко, будто ее хлестнули по лицу.
Екатерина медленно опустила телефон. Комната вокруг вдруг сделалась не просто тихой — тишина словно загустела, прилипла к коже, заполнила легкие.
Ее взгляд остановился на туалетном столике. В небольшой резной шкатулке лежала папка с документами, о которых Валентина Павловна то ли предпочитала не вспоминать, то ли давно вычеркнула их из собственной удобной версии реальности. А Антон… Антон, как оказалось, и правда был уверен, что жена — это такая молчаливая тень в доме, которая обязана сглаживать острые углы, уступать, терпеть и делать вид, что ничего не происходит, лишь бы ему самому было спокойно, а его мать оставалась довольна.
Три года назад, когда они только решили съехаться, эта четырехкомнатная квартира в старом доме на набережной была вовсе не тем уютным, дорогим жильем, которым Валентина Павловна теперь так гордилась. Тогда это было почти разваленное наследство после покойного свекра. На стенах расползалась плесень, трубы постоянно подтекали, проводка искрила при каждом включении чайника, а за самой квартирой тянулся огромный долг по коммунальным платежам. Его оставил старший брат Валентины Павловны, человек с тяжелой игровой зависимостью, успевший проиграть все, до чего только мог дотянуться.
Денег у семьи тогда не было совсем. Антон только начинал свой бизнес и сидел по уши в кредитах. Именно Екатерина в тот момент продала свою маленькую, но очень дорогую сердцу однокомнатную квартиру возле метро, доставшуюся ей от любимой бабушки. На эти деньги погасили коммунальные долги, полностью заменили трубы, электрику, отопление и сделали капитальный ремонт по дизайнерскому проекту. Из сырой, мрачной квартиры с облезлыми потолками получилось просторное, светлое, по-настоящему дорогое жилье.
Тогда же, по совету нотариуса, который еще сохранял здравый смысл, и с полным согласием Антона, испуганного долгами и возможными судебными разбирательствами, был оформлен брачный договор. Дополнительно подписали заверенное соглашение о распределении долей. Ровно половина этой квартиры принадлежала Екатерине — не на словах, не «по семейной договоренности», а юридически, как ее личная собственность. Не Антону. Не его матери. Именно ей.
Оставшаяся половина была разделена между Антоном и Валентиной Павловной поровну.
Но ради спокойствия в семье, ради того, чтобы не задеть болезненное самолюбие свекрови, которая привыкла считать себя хозяйкой жизни и женщиной особой породы, этот факт никогда не выставляли напоказ. Екатерина не тыкала документами, не напоминала, кто оплатил долги и ремонт, не требовала благодарности. А Валентина Павловна тем временем так старательно переписала прошлое в своей голове, что в конце концов сама поверила: невестку сюда просто великодушно пустили пожить из милости.
Екатерина подошла к шкатулке, подняла крышку и достала тяжелую папку с печатями. Несколько секунд она водила пальцами по плотной гладкой бумаге.
Обида, горячая, липкая, унизительная, вдруг исчезла. На ее месте возникло совсем другое чувство — холодное, ясное и удивительно твердое. Будто внутри наконец щелкнул выключатель. Кто-то слишком долго гнул палку, проверяя, до какого предела она выдержит. И вот палка переломилась, резко и звонко ударив по руке того, кто держал ее слишком уверенно.
На кухню шинковать капусту Екатерина не пошла.
Вместо этого она открыла шкаф, достала большой дорожный чемодан на колесиках и начала спокойно складывать вещи. Без суеты, без истерики, почти деловито. В чемодан легли платья, несколько комплектов белья, любимые туфли, книги по архитектуре, дорогая косметика, документы и украшения. Потом она аккуратно собрала все чертежи, упаковала графический планшет, отсоединила системный блок мощного рабочего компьютера и сняла монитор с профессиональной цветовой калибровкой.
К четырем часам дня из кухни уже доносился гром кастрюль и крышек. Валентина Павловна явно кипела не хуже воды на плите: невестка так и не явилась чистить картошку, накрывать стол и изображать покорную помощницу.
— Екатерина! — разнесся по коридору ее громкий, командный голос.
Следом послышались тяжелые шаги. Свекровь приближалась к спальне быстро и сердито. Дверь распахнулась без малейшего стука.
— Ты что, совсем оглохла? — набросилась она с порога. — Я тебя уже третий раз зову! Где заливное? Почему стол до сих пор пустой? Игорь с Тамарой уже в такси садятся, а у тебя тут и конь не валялся!
Валентина Павловна резко замолчала и застыла на месте, увидев то, что происходило в спальне.