когда Елена Сергеевна произносила эти слова. Если моим словам не доверяете — можете прямо сейчас уточнить у него.
Татьяна Викторовна сделалась пунцовой, будто ее окатили кипятком.
— И напоследок, Татьяна Викторовна, — продолжила я уже совсем спокойно, не отводя от нее взгляда. — Первый взнос за эту квартиру сделали мои родители. И ипотека каждый месяц списывается с моего банковского счета.
Я выдержала паузу.
— Поэтому в этой квартире я буду решать, где должно висеть полотенце, кому закрывать за собой двери и кто здесь хозяйка. Не гостья с тремя клетчатыми сумками и временной пропиской в нашей прихожей.
Я вынула телефон, положила его посреди стола и включила громкую связь. Долго ждать не пришлось.
— Да, Мариночка? — бодро откликнулась свекровь.
— Елена Сергеевна, добрый вечер, — сладким голосом произнесла я. — Татьяна Викторовна сидит рядом, она тоже всё слышит.
Я чуть улыбнулась.
— Мы тут поели борща и пришли к выводу, что в семье секретов быть не должно. Татьяне Викторовне у нас, оказывается, ужасно тяжело: готовлю я одни «куски», двери в квартире закрываются, места катастрофически мало, да еще и воздух, видите ли, несвежий.
На другом конце повисла тишина.
— Мы с Дмитрием подумали и решили, что не имеем морального права так мучить пожилую женщину. Сейчас Дмитрий вынесет ее вещи в машину и отвезет к вам.
Я говорила мягко, почти ласково:
— Так что приготовьте ей место в большой гостиной. В той самой, где, как выяснилось, никакие трубы не меняют. Ждите примерно через сорок минут.
Я отключила вызов раньше, чем Елена Сергеевна успела выдавить из себя хоть один возмущенный звук.
Потом повернулась к онемевшей родственнице и улыбнулась ей самой приветливой улыбкой.
— Ешьте, Татьяна Викторовна, ешьте. Борщ остывает.
Дмитрий молча положил ложку на стол. Лицо у него было усталое, но твердое.
— Тетя Татьяна, собирайтесь, — сказал он ровным голосом. — Я вас отвезу.
Он поднялся из-за стола.
— А с мамой я потом поговорю отдельно. Наша квартира — не перевалочная база для родственников, которых ей самой неудобно принимать.
На сборы ушло ровно пятнадцать минут. Татьяна Викторовна складывала вещи в полном, тяжелом молчании. Ни возмущенных причитаний, ни громких хлопков дверцами, ни демонстративных вздохов.
Ее железная уверенность в собственной правоте вдруг дала заметную трещину. Перед простой, неприкрашенной правдой спорить оказалось нечем.
Дмитрий без лишних слов переносил ее клетчатые баулы в коридор. Один за другим. Тяжелые, набитые до отказа, будто она собиралась поселиться у нас не на пару дней, а навсегда.
Когда входная дверь за ними наконец закрылась, квартира словно выдохнула.
В ней внезапно стало просторно. Светлее. Тише. И воздуха оказалось столько, будто кто-то распахнул все окна сразу.
Примерно через час Елена Сергеевна прислала Дмитрию длинное сообщение. Там были и неблагодарность, и «разрушенные семейные связи», и «как вы могли», и прочие обязательные слова для подобных случаев.
Дмитрий даже до конца не дочитал. Только коротко набрал в ответ:
«Мам, в следующий раз принимай гостей у себя. Нашу квартиру больше не превращай в семейный вокзал».
И впервые за долгие годы Елене Сергеевне нечего было на это сказать.
Я вернулась на кухню. Налила себе полную тарелку густого горячего борща, отрезала ломоть ржаного хлеба, положила рядом сало и зубчик чеснока.
Ела я молча. За плотно закрытой кухонной дверью.
И, пожалуй, это был самый вкусный ужин за всю последнюю неделю.
Тот самый борщ, который стал прощальным, готовится просто.
Нужны говяжья грудинка и мозговая косточка — для насыщенного, крепкого бульона. Свеклу лучше тушить отдельно: с томатом, щепоткой сахара и каплей уксуса, чтобы цвет остался ярким. Потом добавить картофель, капусту, зажарку, чеснок, лавровый лист и зелень.
Подавать обязательно со сметаной, черным хлебом и салом.
И главное — свеклы не жалеть. Как и решимости не звать за свой стол тех, кто принимает гостеприимство за разрешение командовать в чужом доме.