— Слушай, Марина, я тут на днях сел, прикинул всё на калькуляторе и понял одну неприятную вещь: в собственной семье я в этой квартире живу почти как квартирант без прав.
Дмитрий застыл посреди кухни, поставив руки на бока, и смотрел на старенькую люстру с таким трагическим выражением, будто был изгнанным аристократом, случайно запертым в обычной панельной квартире. За окном стоял апрель: с крыш капало, во дворе таял грязный снег, а сама погода словно подталкивала людей к странным весенним идеям. Марина в это время вела ожесточённую борьбу с пригоревшим жиром на противне, вооружившись содой и металлической мочалкой.
— Раз уж ты, Дмитрий, подружился с калькулятором, — не поворачивая головы, ответила она, — посчитал бы лучше, сколько электричества мы за прошлый месяц накрутили. У Ильи в комнате компьютер не выключается вообще, гудит, будто взлетать собрался. Скоро из-за его игр мы будем сидеть на хлебе и воде.
— Не уводи разговор в сторону, — Дмитрий подошёл ближе, принеся с собой запах дешёвого одеколона и свежепроснувшейся решительности. — Квартира у нас трёхкомнатная. Я тут двадцать лет живу. А по бумагам кто я? Никто. Пустое место. Если тебе вздумается, ты меня выставишь за дверь в одних носках.
Марина наконец отложила противень, вытерла руки о фартук с полинявшим зайцем и внимательно оглядела мужа. За последние годы Дмитрий как-то незаметно раздался в талии, обзавёлся солидной лысиной и привычкой рассуждать о мировой несправедливости преимущественно с дивана.
— За какую дверь, Дмитрий? На улице апрель, плюс пять, никакого мороза. И вообще, с чего тебя вдруг потянуло на юридические разговоры? Опять в гаражах с приятелями справедливость искали?
— Приятели здесь ни при чём, — Дмитрий расправил плечи. — Это вопрос уважения к мужчине в собственном доме. Я в эту квартиру сил вложил немерено. Кто полку в ванной прибивал в девяносто восьмом? Кто кран ремонтировал, когда он свистел так, что соседи крестились? В общем, Марина, по справедливости половина жилья должна быть оформлена на меня. Завтра пойдём к нотариусу и сделаем дарственную или как там это правильно называется.
Марина опустилась на табуретку, которая жалобно скрипнула, будто вспомнила все семейные ужины за много лет.
— Ты сейчас, Дмитрий, прямо как герой старого кино: «требую продолжения банкета». Только этот «банкет» достался мне от родителей, когда ты ещё в общежитии от комендантши прятался. Какая дарственная? У нас двое детей, если ты вдруг забыл. Светлана собирается замуж, Илье скоро на учёбу понадобятся такие деньги, что страшно даже думать. А ты явился со своим: «оформите на меня половину».
В этот момент на кухню ввалился Илья. Восемнадцатилетний оболтус выглядел так, словно только что пережил многочасовую битву с пришельцами: волосы торчали в разные стороны, глаза красные, в руке болталась пустая кружка из-под чая, которую, судя по виду, он не мыл с прошлой недели.
— Ма, а чего шумим? Драки не будет? Пап, ты чего такой важный? Опять нашёл чью-то заначку под линолеумом?
— Проходи мимо, Илья, — строго сказал отец. — У нас здесь серьёзный разговор взрослых людей о судьбе недвижимости.
— О, имущество делите, — оживился сын и тут же полез в холодильник. — А мне кусочек положен? Я бы у себя звукоизоляцию сделал. Светлана за стеной так по телефону тараторит, что у меня в игре прицел сбивается.
— Светлана у нас девочка ответственная, — вздохнула Марина, вспомнив старшую дочь. — Она, между прочим, уже о будущем думает. Кстати, Дмитрий, ты знаешь, что её Кирилл вчера предложил им съехаться? И где им жить? В твоей драгоценной «половине», под твоим же надзором и с твоими обидами?
Но Дмитрий отступать не собирался. У него вообще было редкое свойство: если мысль однажды вцеплялась ему в голову, то пускала там корни, как сорняк на огороде, и выдернуть её становилось почти невозможно.
— Дети — это, конечно, святое, — произнёс он с нажимом. — Но я глава семьи. И мне неприятно ощущать себя человеком без права голоса. Вот умру я, и что тогда? Мои родственники из Полтавы даже на поминки приедут как посторонние люди, потому что к жилью отношения не имеют.
— Дмитрий, не драматизируй, — Марина поднялась и принялась накладывать в тарелку вчерашний гуляш. — Твои родственники из Полтавы последний раз появлялись у нас на свадьбе. И даже тогда умудрились залезть в шкаф и обсудить, слишком ли плотные у меня занавески. Садись и ешь. На голодный желудок у тебя мысли становятся чересчур собственническими.
Остаток вечера прошёл в тяжёлом молчании. Дмитрий демонстративно отказался от добавки, что в их доме всегда означало глубокую, почти официальную обиду, и удалился в гостиную смотреть новости, шумно вздыхая во время каждой рекламной паузы.
Светлана, вернувшись с работы, сразу уловила, что дома что-то не так. Она заглянула на кухню, где Марина с каменным лицом перебирала крупы в шкафчике — это занятие всегда помогало ей прийти в себя и не наговорить лишнего.
— Мам, папа снова решил, что его не оценили как великого человека? Сидит там, смотрит в потолок с таким видом, будто против него весь мир ополчился.
— Хуже, доченька, — устало сказала Марина. — Твой отец внезапно понял, что он, оказывается, должен быть совладельцем нашей квартиры. Требует переписать на него половину, потому что, по его словам, за двадцать лет жизни здесь и ремонта кранов он что-то заслужил.