– Убери свои ёмкости от въезда. В субботу люди на машинах подъедут, им парковаться будет негде.
Дмитрий бросил это через плечо, даже не потрудившись повернуться, и коротким движением подбородка указал на ровную цепочку моей рассады у стены оранжереи. Я подошла ближе и остановилась. Три ведра были чистые, пустые, вымытые до блеска, а начатый мешок с удобрением лежал возле мусорных контейнеров — порванный сбоку, промокший снизу, уже испорченный.
– Это не ёмкости, – сдержанно сказала я. – Это молодые кусты для осенней высадки. А подкормку я оставила открытой, потому что работала с ней второй день. Ты её просто выбросил.
– Да перестань, – отмахнулся он. – Валялся какой-то грязный пакет. Купишь другой.
Он стоял посреди двора, который я двадцать лет обустраивала, застраивала теплицами, тянула на себе от первой грядки до последнего стекла, и командовал так, словно вернулся после долгого отсутствия в собственное поместье. За его спиной отражала солнце вторая теплица — та самая, которую я три года назад поставила под розы на срез. От влажной прогретой земли поднимался запах зелени, воды и чуть горьких свежих стеблей.
До годовщины оставалась неделя. Семнадцать лет брака. Праздник придумал он — шумный, показной, «чтобы все увидели», как он выразился. И уже вторую неделю Дмитрий ходил по дому и двору с видом человека, который ставит спектакль, где всем заранее расписаны роли, кроме меня.
– И ещё, – добавил он, поправляя на запястье часы, слишком массивные для его руки. – В субботу приедет Валерия. Она поможет рассадить гостей, проследит за столом. Ты одна такой приём не вытянем.
Валерия. Та самая «специалистка по закупкам» у его приятеля. Та самая женщина, чьи сообщения я семь месяцев назад увидела в его телефоне, забытом в машине. С тех пор я носила это знание внутри, как камешек в обуви: вроде идёшь дальше, молчишь, но каждый шаг отдаётся болью.
– Валерия здесь не нужна, – ответила я. – Я сама всё организую. Это мой дом, и стол я накрою, как накрывала всегда.
Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, одним носом.
– «Мой дом», значит? Ты себя слышишь, Мариночка? Дом у нас общий. Семнадцать лет как общий.
Я не стала отвечать. Не потому, что мне было нечего сказать. Просто в памяти сразу поднялся тот вечер из две тысячи девятого года, за неделю до свадьбы. Его отец, Леонид Сергеевич, тогда протянул Дмитрию документы и сказал: «Подпиши, сын. На всякий случай. У неё земля, теплица, мало ли какие долги. Пусть у каждого будет своё — так спокойнее». У меня к тому времени уже была родительская земля и первый парник. У Дмитрия — машина в кредит и самоуверенность. Он подписал, почти не глядя. Раздельная собственность. Тогда мне было так обидно, что я едва не расплакалась. А его отец, как оказалось, смотрел в воду, только опасался совсем не того берега.
Этой земле было двадцать лет моей жизни. Всё, что здесь стояло, появилось благодаря моим рукам. И по тем самым бумагам, которые Дмитрий когда-то легко подмахнул, принадлежало только мне.
– Пап, ты зачем рассаду выбросил? – из теплицы вышел Кирилл, вытирая ладони о рабочие штаны. Нашему сыну было двадцать четыре, с весны он трудился рядом со мной и знал каждый ряд не хуже меня. – Мы же её целый месяц пикировали.
– Да ничего я не выбрасывал! – раздражённо махнул Дмитрий, будто отгонял назойливую мошку. – Что вы оба раздуваете? Мать уже помешалась на своих кустах, над каждым пакетом трясётся. Через неделю праздник, а у неё грязь под ногтями и трагедия из-за какого-то мешка.
Он широко повёл рукой по двору, словно приглашал невидимую публику разделить его насмешку. Только смеяться было некому. Кирилл опустил глаза в землю и сжал губы.
Я вынула из кармана фартука секатор, подошла к крайнему кусту и срезала розу — ту, что для продажи уже чуть перестояла, но форму ещё держала. Движение получилось точным, привычным: чистый косой срез, без лишнего усилия. Я положила цветок на пустое ведро.
– Пусть Валерия не приезжает, – сказала я снова. – Это единственное, о чём я тебя прошу.
– Приедет, – сухо бросил он.
Дмитрий развернулся и направился к дому, уже на ходу набирая чей-то номер в телефоне.
Внутри у меня будто что-то провалилось. Я хотела остановить всего одну простую вещь — и не смогла даже этого. Он не услышал ни просьбы, ни боли, ни предупреждения. Хуже всего было другое: уходил он с полной уверенностью, что снова поставил меня на место.
Я стояла над испорченным мешком с подкормкой и долго не могла заставить себя пошевелиться.