«вашу квартиру надо отдать Елене» — произнесла Галина Павловна буднично, переложив мне на тарелку самый большой кусок пирога

Несправедливо, бессовестно и предательски — как жить?

— Мы с Алексеем подумали и решили: вашу квартиру надо отдать Елене.

Галина Павловна произнесла это так буднично, будто сообщала, что чайник вскипел. Стояла у стола с лопаткой для пирога, рядом — капустная начинка под румяной коркой, и сразу же переложила мне на тарелку самый большой кусок. «Вашу» — это она имела в виду нашу однокомнатную на улице Черновола, которую мы с мужем купили тринадцать лет назад и с тех пор сдавали. Я перевела взгляд на Алексея. Он упорно изучал свою тарелку.

— В каком смысле решили? — спросила я. — И когда это вы успели?

— Наталья, ну зачем сразу так? — свекровь вздохнула. — Елена с Полиной по съёмным углам маются, хозяйка опять плату повышает, а у вас жильё есть.

— Оно не пустует, — напомнила я. — Там Дарья с мужем живут. Каждый месяц платят девять тысяч четыреста гривен.

— Вот именно, — оживилась Галина Павловна. — Чужие люди устроились, а родная племянница скитается. Я ведь не себе прошу.

Алексей наконец поднял глаза и тихо сказал, что у Елены действительно всё плохо. Будто я этого не знала. Весной она развелась, бывший муж уехал на заработки и растворился вместе с алиментами, у неё маленький цветочный киоск возле рынка, дочке десять лет. Да, жалко. Разве я спорю, что жалко?

— Нет, — сказала я.

— Что значит нет? — не поняла свекровь.

— Значит, никто никому квартиру не дарит. Алексей, ты со мной вообще собирался это обсуждать? Потому что я такого разговора не помню.

— Наташ, мы хотели сначала… — он замялся. — Мама решила сама начать.

— Кто это «мы»?

Галина Павловна аккуратно опустила лопатку на стол. У неё была такая привычка: любой предмет она сначала выравнивала строго по краю, а уже потом переходила к главному.

— Тогда я тебе напомню, Наталья, за какие деньги эта квартира покупалась. Двести пятьдесят шесть тысяч гривен я вам дала. Продала дачу под Полтавой, продала свои яблони, чтобы вы меньше в долги влезали. Или это уже забылось?

Не забылось. Я прекрасно помнила тот конверт с деньгами, перевязанный резинкой, и гвоздики, с которыми она тогда пришла. Вся однушка обошлась нам в семьсот семьдесят шесть тысяч гривен. Остальное мы десять лет выплачивали банку. И половину этого срока я по вечерам сидела дома над зубными коронками, потому что у Алексея на заводе цех простаивал. Вот это я и сказала. Честно говоря, громко сказала — Алексей даже поморщился.

— Галина Павловна, мы помним ваши деньги. Хотите — начнём возвращать частями. Но дарить квартиру я не буду.

— Тебя никто и не спрашивает, — холодно ответила свекровь. — Она оформлена на Алексея.

Так и было. Ипотеку тогда одобрили на него: у него официальная зарплата, белая, а мне в лаборатории половину выдавали наличными. Я поднялась из-за стола. Сейчас уже не вспомню, кто первым вышел из кухни, кажется, я. Пирог так и остался лежать нарезанным, а потом кот подошёл и осторожно тронул его лапой.

Ночью я растолкала мужа. Хотя нет, это неправда: он не спал. Лежал лицом к стене и дышал нарочито ровно. За двадцать восемь лет совместной жизни я отлично научилась отличать его настоящий сон от притворного.

— Алексей. Ты правда готов отдать квартиру своей сестре?

— Ей негде жить.

— А нам через десять лет на что жить? У меня зрение садится, я уже коронки через лупу делаю. Эта однушка — наша будущая пенсия. Мы ведь так договорились.

— Мама просит.

— Мама просит, — повторила я. — А ты сам чего хочешь?

Он долго молчал. Я уже решила, что ответа не будет.

— Она нас одна вытянула, ты же знаешь, — наконец сказал он. — Мне было тринадцать, Елене четыре. Я тогда пообещал, что её не брошу.

И снова отвернулся к стене. Мальчик в тринадцать лет дал обещание, а расплачиваться за него теперь, выходит, должна я. Прекрасно. Так я и пролежала до будильника, не сомкнув глаз.

Утром я отпросилась из лаборатории и поехала к юристу на Трёхсвятительскую. Добиралась тридцать первой маршруткой; водитель всю дорогу слушал какую-то передачу про рыбалку. Юрист, Валентина Юрьевна, оказалась крупной женщиной в очках на цепочке. За её спиной стояла нераспакованная коробка с пылесосом, и я почему-то постоянно смотрела именно на неё.

— Квартира куплена в браке? — уточнила она. — Тогда это совместное имущество, независимо от того, на кого оформлено. Для дарения мужу понадобится ваше нотариальное согласие. Нет согласия — нет сделки. Если попытаются провернуть без вас, у вас будет год, чтобы оспорить.

— А деньги свекрови? Она помогала.

— Расписка есть? Банковский перевод?

— Был конверт.

— Конверт, — повторила Валентина Юрьевна и сделала пометку. — Ничего не подписывайте. Даже если будут давить на жалость. Особенно если начнут плакать.

— А если муж скажет, что я устно согласилась?

— Устно у нас обычно только ссорятся, — сухо сказала она. — Закажите выписку через «Дію», чтобы понимать, что сейчас записано в реестре. И соберите все ипотечные платёжки, какие сохранились.

Платёжки у меня лежали в коробке из-под сапог. Все десять лет. Я из тех людей, кто такое не выбрасывает.

Вечером в семейном чате, где было девять человек и обычно пересылали только картинки с добрым утром, Галина Павловна написала: «Наталья отказывается помочь ребёнку». Я как раз стояла в очереди в АТБ с пакетом гречки в руках, прочитала сообщение и набрала ниже: «Наталья предлагает встретиться».

Бонжур Гламур