«вашу квартиру надо отдать Елене» — произнесла Галина Павловна буднично, переложив мне на тарелку самый большой кусок пирога

Несправедливо, бессовестно и предательски — как жить?

— Давай сперва оформим всё с Еленой, а потом посмотрим.

Я молча засунула паспорт обратно в сумку и вышла из нотариальной конторы. По дороге зачем-то свернула в «АТБ» и купила бутылку кефира, хотя дома в холодильнике стояла почти полная.

Конверт с гвоздиками

Заседание назначили на первые числа декабря. В судебном коридоре, прямо у окна, какой-то парень в наушниках очищал мандарин и аккуратно раскладывал кожуру на горячей батарее. Из-за этого пахло совсем не судом, а праздниками, ёлкой и Новым годом. Алексей появился в той самой серой куртке, которую когда-то покупала ему я. Осунувшийся, худой, будто за эти недели из него вынули половину сил. Увидел меня, коротко кивнул издалека. Елены не было. Галина Павловна сидела неподвижно и очень ровно, сумку держала на коленях обеими руками, словно боялась, что её отнимут.

Судья, невысокая женщина с простуженным голосом, уточнила, признаёт ли ответчик, что квартира была приобретена во время брака. Алексей сказал, что признаёт. Валентина Юрьевна положила перед судьёй мою пачку квитанций и выписок. Та пролистала несколько верхних листов и спросила, с каких счетов перечислялись платежи. Я ответила, что по-разному: и с моего, и с его, иногда вносили наличными через кассу, всё видно по документам. Алексей подтвердил. Не стал выкручиваться, не начал спорить — и я, как ни странно, была ему за это благодарна.

Потом он поднялся, кашлянул в кулак и произнёс, что треть стоимости — это деньги его матери, поэтому делить квартиру поровну неправильно.

— Подтверждения имеются? — спросила судья.

— Конечно имеются! — Галина Павловна вскочила, хотя к ней никто не обращался. — Я заявлена свидетелем, я объясню. Я ведь не для себя, я всё сберегла.

Она полезла в сумку и вынула тот самый конверт. С гвоздиками. Тринадцать лет он где-то у неё пролежал — не знаю уж, в каком ящике, в какой папке, — только уголки немного помялись. Судья попросила передать его, высморкалась, надела очки и достала открытку. Прочитала вслух, гнусаво, через нос:

— «Дорогим Алексею и Наталье на новую квартиру от мамы. Двести пятьдесят шесть тысяч гривен. Живите дружно».

Галина Павловна так и застыла с вытянутой рукой. Алексей прикрыл лоб ладонью. Валентина Юрьевна, сидевшая рядом со мной, только чуть сдвинула ручку на столе и больше никак не отреагировала.

— То есть эти средства были подарены обоим супругам? — уточнила судья.

— Да я сыну давала! — быстро сказала Галина Павловна. — Это просто так написано, для приличия. Ну как иначе? Невестка же рядом сидела.

И именно в этот момент мне стало гадко. Не от неё даже — от самой себя. Я сидела и радовалась. Пожилая женщина тринадцать лет берегла открытку, чтобы спасти дочь, а этой же открыткой сама всё испортила. А я радовалась. Не вслух, конечно. Руку не подняла, ничего не сказала. Но радовалась — чего уж теперь притворяться.

В итоге суд признал за каждым по одной второй доле. В коридоре Галина Павловна прошла мимо, будто меня там не было. Мандариновые корки на батарее уже потемнели по краям. Алексей задержался на секунду, словно собирался что-то сказать, но только застегнул молнию куртки до самого подбородка и пошёл за матерью.

Решение вступило в законную силу уже после новогодних праздников, когда прошёл положенный месяц. И почти сразу, в первую же неделю, Алексей отправился к нотариусу и подарил свою половину сестре. Моё согласие ему больше не требовалось: доля теперь считалась его личной.

Я узнала об этом в автобусе, когда открыла выписку из государственного реестра. Был собственник — муж. А стало двое: я и Елена. Заявление на развод он подал сам. В феврале пришло уведомление. Домой он так и не вернулся. Один раз заезжал, когда меня не было, забрал шуруповёрт. Ключи при этом не оставил.

Даниил позвонил из Львова и сказал:

— Мам, Полине ведь всего десять.

Теперь он звонит заметно реже. Я не спрашиваю почему.

На Сумскую я поехала сама, в конце января, с распечаткой выписки. Елена открыла дверь в халате. За её спиной, в коридоре, стояло ведро с розами, которые не удалось продать. На окнах висели бежевые шторы. Полина выглянула из комнаты, тихо сказала: «Здравствуйте, тётя Наталья», — и сразу спряталась обратно. А раньше бросалась мне на шею с разбегу.

— Елена, половина квартиры моя, — сказала я. — Плати за неё, как я предлагала. Четыре тысячи семьсот гривен в месяц. Или выкупай долю.

— Наталья, чем? — устало ответила она. — Павильон зимой держится только на похоронах.

— Тогда я буду продавать.

— Кому? Половину однокомнатной квартиры, в которой мы живём?

Я ничего не ответила. Только посмотрела на ведро с непроданными розами и ушла.

В следующий понедельник я снова сидела в нотариальной конторе, возле той самой банки с пуговицами. Закон устроен так: прежде чем продать долю постороннему человеку, нужно через нотариуса уведомить второго собственника. У него есть месяц, чтобы купить первым.

Я указала цену — пятьсот двадцать тысяч гривен. Если Елена не выкупит, продам чужому. На OLX желающие находятся. Один уже звонил — голос бодрый, деловой. Спросил, скандальная ли соседка.

Валентина Юрьевна сказала, что с юридической стороны всё чисто. Марина из лаборатории сказала, что я зверь. Наверное, обе по-своему правы.

Уведомление Елена получила двадцатого числа. Месяц пошёл, а она молчит. Галина Павловна вышла из семейного чата. Следом за ней вышла тётка из Сум, хотя её вообще никто не трогал. Дважды мне звонили с незнакомого номера и молчали в трубку. Может, это никак не связано.

Конверт с гвоздиками судья, кажется, вернула. А может, оставила в деле — я так и не поняла. Суп я теперь варю в маленькой кастрюле. Большая стоит на балконе.

Бонжур Гламур