поставила сердечко. Я допила остывший чай, открыла контакты, отыскала номер Валентины Юрьевны и записалась к ней на понедельник.
Имущество делится и без развода
— Совместно нажитое можно делить, даже если брак формально сохраняется, — объяснила Валентина Юрьевна. Тот самый пылесос у неё всё ещё стоял нераспакованный, в заводской коробке. — Готовим иск о разделе имущества, просим суд признать за вами одну вторую долю. Одновременно подаём ходатайство о запрете регистрационных действий, чтобы за время процесса квартиру не успели переписать. Но вы должны понимать: после такого за одним столом по воскресеньям уже не собираются.
Я сказала, что последний такой стол у нас уже был. С пирогом.
Я рассчиталась с ней, потом со своего счёта в ПриватБанке оплатила судебный сбор — почти двенадцать тысяч гривен — и назад пошла пешком через мост. Ветер был такой, что шапку приходилось придерживать ладонью, но прятаться я не собиралась. Валентина Юрьевна сказала, что копию документов всё равно пришлют почтой, однако вечером я сама разложила бумаги на кухонном столе.
Скажете, подать на собственного мужа в суд — это уже последняя черта. Возможно. Только до этого я и словами объясняла, и расчёты ему приносила.
Алексей нацепил очки и долго читал, медленно ведя пальцем по строкам, как обычно разбирал инструкции к насосу.
— Ты подала на меня в суд.
— На раздел имущества. Я в первый же вечер сказала, что согласие не подпишу.
— Мы же не разводимся.
— Спроси у своей мамы, разводимся мы или нет. У вас ведь она всё решает.
Сказано было резко, я это понимаю. Он снял очки и принялся искать футляр, который лежал прямо перед ним. Потом достал с антресолей спортивную сумку, ту самую, с которой мы ездили в Затоку, сложил туда пару свитеров, зарядку и уехал к матери в Черкассы. Кот проводил его до двери, постоял там и вернулся обратно. А я села доделывать мост на шесть единиц, потому что утром заказ нужно было сдавать.
Елена позвонила только на третий день, поздно вечером, из своего павильона. В трубке гудел цветочный холодильник.
— Наталья, это правда, что ты на Алексея в суд подала?
— Правда. Ты живёшь в моей квартире, а меня даже не сочли нужным спросить.
— Если хочешь знать, меня тоже не спрашивали. Мама сказала: собирайся, всё уже решено. Я думала, вы между собой договорились.
— А когда поняла, что никакой договорённости нет?
Она замолчала. Потом у неё кто-то вошёл за хризантемами, и я слышала, как она назвала покупателю цену.
— Наталья, а куда мне было идти? Я уже отказала хозяйке.
На этом разговор и закончился. Потом я долго думала, сказала она правду или выкручивалась, но так и не смогла решить.
Галина Павловна появилась у меня в лаборатории через неделю. Это была пятница. Нет, четверг: по четвергам нам привозят гипс, и мешки стояли прямо в проходе. Она ещё споткнулась об один из них. Села на табуретку в своём нарядном пальто с брошкой, среди запаха акрила, сумку поставила на колени.
— Ухвала пришла. Запрет наложили. Алексей уже третью ночь на кухне сидит.
— Я ему спать не запрещала.
— Помолчи минуту.
Она полезла в сумку за платком и вдруг замерла, так и оставив руку внутри. Смотрела куда угодно — на полки с моделями челюстей, на инструменты, на пол, — только не на меня.
— Когда тебя в двенадцатом году оперировали, кто с Даниилом сидел? Я тебе бульон в банке через полгорода на двух автобусах возила. Ты тогда назвала меня мамой. Один раз, но я запомнила.
Голос у неё осел, и злости в нём уже не было.
— Мне семьдесят семь лет. Мне стыдно, что я сюда пришла, вот честно. Но я скоро умру, а они где будут? Думаешь, я не понимаю, что с вами нехорошо получилось? Я же не для себя стараюсь, Наталья.
Я сказала, что иск отзывать не стану. Наверное, добавила ещё что-то, но сейчас это уже неважно. Она кивнула, поднялась, снова задела мешок с гипсом, а я даже не вышла её проводить, хотя до двери было четыре шага. Марина, наша литейщица, потом спросила, что за красивая женщина приходила. Я ответила, что заказчица.
Той ночью я не сомкнула глаз. Ходила по кухне, пересчитывала всё заново, и ночью цифры почему-то складывались совсем иначе, чем днём. Мне есть где жить: двухкомнатная квартира от родителей, меня никто на улицу не выгонит. А что есть у Елены? Эти яблони Галины Павловны я ведь видела сама, она их лет двадцать растила. Может, я и правда считаю чужое и радуюсь, что нужной бумажки у них нет. Дура, думала я, что ты творишь в пятьдесят два года, мужа из-за однокомнатной выгнала. Открыла коробку с квитанциями, посмотрела на них и снова закрыла. В четыре утра поставила вариться суп, сама не понимая зачем. Его потом всё равно никто не ел.
Утром я взяла паспорт и поехала к нотариусу на Центральную. Решила: подпишу согласие, пусть пропадёт всё, лишь бы Алексей вернулся домой. В приёмной на подоконнике стояла банка с пуговицами — разными, разноцветными, непонятно зачем нотариусу пуговицы. Уже перед самым окошком я набрала ему.
— Если я подпишу, ты вернёшься?
Он долго молчал в трубку, только дышал. У них там работал телевизор, а Галина Павловна что-то спрашивала про таблетки.
— Наталья, я не знаю.
