— Не вздумай сомневаться, — отрезала Марина Сергеевна так уверенно, будто уже держала мою квартиру у себя в кармане. — Она никуда не денется. Ради ребёнка такая на что угодно подпишется, влюблённая дурочка. Сидит, правильная из себя, аж глаза режет. А когда родится Максим, ты первым делом регистрируешь его в её сталинке. По украинским правилам, если младенца оформляют по месту регистрации матери, согласие отца требуется, а её участие считается само собой разумеющимся. Никто там особенно спрашивать не станет. И всё, попробуй потом выпиши ребёнка из единственного жилья в никуда — ни один нормальный суд на такое не пойдёт, опека встанет стеной. А где зарегистрирован и фактически живёт грудничок, там совершенно законно может находиться и его отец. То есть ты, сынок. И куда она после этого побежит? Станет тише воды, ниже травы. С младенцем на руках одна остаться испугается, слово поперёк не скажет. Твоя задача — потерпеть. Играй любящего мужа, изображай заботу. Разведёмся позже, когда всё будет оформлено как надо и все бумаги окажутся у нас.
Слёзы обожгли глаза так резко, будто в них плеснули кипятком. Обидные, горячие, злые. Но я вцепилась зубами в нижнюю губу и сдавила её до боли, пока на языке не проступил металлический привкус крови. Плакать нельзя. Слабость показывать нельзя. И уж тем более нельзя было сейчас распахивать дверь спальни и влетать туда с криками, швыряя пакеты на пол.
Если бы я сорвалась в эту минуту, они тут же переобулись бы на ходу. Дмитрий рухнул бы передо мной на колени, стал бы хватать за руки, клясться, что я всё перепутала и услышала не то. Марина Сергеевна наверняка схватилась бы за грудь, застонала бы про давление, сердце и скорую. Потом оба в один голос начали бы убеждать меня, что я беременная, нервная, что у меня гормоны, страхи перед родами и болезненная подозрительность. Скажут, фразы вырваны из разговора, смысл перевёрнут, а я сама всё придумала.
И самое страшное — после такого они бы насторожились. Спрятали концы, уничтожили следы, начали действовать осторожнее, хитрее, чище. Я потеряла бы единственное преимущество: знание их настоящих намерений.
Нет. Теперь холодной должна была стать я. Не они.
В ту секунду моя любовь к Дмитрию умерла окончательно. Без крика, без последнего прощания, без надежды на воскрешение. На её месте остался только расчёт — сухой, ледяной, необходимый. Ради моего будущего сына. Ради меня самой. Ради того, чтобы эти двое не превратили мою жизнь в ловушку.
Я медленно, почти не дыша, стала отступать к входной двери. Сантиметр за сантиметром. Следила, чтобы куртка не шуршала, пакеты не задели стену, ключи в сумке не звякнули. Сделав два шага назад, я бесшумно потянула тяжёлую дверь на себя и выскользнула на лестничную площадку.
Только там позволила себе вдохнуть.
Потом резко, с размаху, захлопнула дверь так громко, будто только что вошла в квартиру после долгой дороги. Нарочно зашелестела пакетами, переступила с ноги на ногу, перевела дыхание и выкрикнула бодро, почти весело — настолько беззаботно, насколько вообще могла:
— Марина Сергеевна! Дмитрий! Тут кто-нибудь живой остался? Встречайте, я продукты привезла и лекарства захватила!
Дверь спальни распахнулась мгновенно. Казалось, её не открыли, а выбило сквозняком. Дмитрий вылетел в коридор первым, на ходу натягивая на лицо привычное выражение заботливого, немного усталого мужа. Пальцы его торопливо застёгивали верхнюю пуговицу рубашки. За ним мелко засеменила Марина Сергеевна, картинно придерживая обеими руками поясницу. На её лице одновременно проступили испуг, облегчение и липкая, наскоро приклеенная радость.
— Аннушка, деточка, ты уже приехала! — защебетала свекровь, хотя при виде пакетов в моих руках заметно побледнела. — А мы даже не услышали, как ты вошла! Представляешь, Дмитрий буквально десять минут назад заскочил. Еле отпросился у Сергея с объекта, премией рисковал, только бы мне капли привезти. У меня такая мигрень разыгралась, думала, до вечера не дотяну, света белого не видела…
— Да, родная, я просто рядом оказался, — тут же подхватил Дмитрий, поспешно приближаясь ко мне. Он забрал пакеты и попытался чмокнуть меня в щёку. — Телефон на стройке сел, вот я и решил к маме на пять минут заехать. Ты зачем вообще такую тяжесть из магазина тащила? Позвонила бы мне — я после смены всё купил и привёз. Тебе же врач строго сказал не напрягаться. Ты должна беречь себя.
Его губы, которые всего минуту назад спокойно обсуждали, как использовать меня и моего нерождённого ребёнка, показались мне чужими, холодными, скользкими. От отвращения к горлу подступила тошнота. Я едва не отшатнулась, но заставила себя остаться на месте.
«Конечно, должна беречь, — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела в его беглый, фальшивый взгляд. — Тебе ведь нужно, чтобы я спокойно выносила твой будущий рычаг давления. Твою маленькую прописку с ножками».
Но вслух я только устало улыбнулась. Мягко, кротко, как раньше. Опустилась на пуфик у обувницы и демонстративно провела ладонью по пояснице.
— Да перестань, Дмитрий. Ради мамы мне не трудно. Она же у нас одна. Раз уж ты всё равно здесь и объект как-нибудь подождёт, может, чаю попьём вместе? Марина Сергеевна, вам ведь уже лучше после капель? Я как раз хотела поговорить с вами обоими о наших планах на квартиру. Малыш скоро родится, надо же решить, как дальше жить будем. Детскую обустраивать, всё такое.
В глазах Дмитрия и Марины Сергеевны одновременно вспыхнул один и тот же огонёк. Жадный. Хищный. Торжествующий. Они быстро переглянулись, и в этом коротком взгляде было столько сговора, что мне стало физически неприятно.
Раньше я принимала такие молчаливые обмены взглядами за семейную близость. Думала: вот как они понимают друг друга, с полуслова. Теперь же видела другое — сообщники, которые заметили, что добыча сама подплыла к сети.
— Конечно, конечно, Аннушка! — оживилась Марина Сергеевна, будто мигрень испарилась вместе с моим предложением. — Чай — это святое. Мне от горячего как раз легче станет. Сейчас всё организуем!
Она тут же засуетилась у плиты, наполняя чайник, доставая чашки и блюдца. Ещё минуту назад умирающая от головной боли женщина вдруг двигалась удивительно бодро.
Мы сели за круглый кухонный стол. Дмитрий нарочито бережно налил мне некрепкий чай, бросил туда ломтик лимона, подвинул вазочку с овсяным печеньем, которое я любила, а под спину подсунул маленькую подушку. Всё выглядело так заботливо, что со стороны можно было прослезиться.
Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц и не могла поверить: как в одном человеке помещается столько игры? Столько выученных жестов, правильных интонаций, поддельной нежности? Почему раньше я этого не видела? Или видела, но сама же и придумывала ему оправдания?
— Анна, ты будто мои мысли прочитала, — начал Дмитрий, приняв серьёзный вид человека, который несёт на себе груз семейной ответственности. Он обхватил чашку ладонями и слегка наклонился ко мне. — Я всю последнюю неделю только об этом и думаю. Твоя сталинка, конечно, квартира отличная. Тут спорить нечего: район хороший, дом крепкий, потолки высокие. Но если честно посмотреть на ситуацию… ремонт там старый. Ещё от твоей бабушки всё осталось. Проводка алюминиевая, еле живая. Стены неровные. Обои давно пора менять. Паркет скрипит так, что ночью можно испугаться. А когда родится Максим, он же начнёт ползать, всё трогать, в рот тянуть. В углах сквозит, розетки древние, пол холодный. Для младенца это небезопасно. Мы просто обязаны сделать нормальный капитальный ремонт. Современный. Для сына.
— Капитальный? — я широко раскрыла глаза, изображая растерянность. Чашку поднесла к губам, чтобы спрятать дрожь. — Дмитрий, ты же сам строитель и прекрасно понимаешь, какие сейчас цены. Это же огромные деньги. Неподъёмные для нас. Откуда мы их возьмём? У нас на счету только мои декретные накопления да то, что осталось после продажи бабушкиной комнаты в коммуналке. Мы ведь собирались держать эти деньги на ребёнка — подгузники, смеси, врачи, мало ли что понадобится.
— Так мы же не будем действовать вслепую, — оживился он и придвинулся ближе. Его пальцы накрыли мою ладонь, и я едва удержалась, чтобы не выдернуть руку. — У меня всё продумано. Смотри. Когда Максим родится, мы сразу оформим положенные выплаты и помощь при рождении ребёнка. Это уже хоть какая-то база. Потом я возьму целевой строительный кредит на ремонт на своё имя, через нашу компанию «Сергей и партнёры». Сергей обещал помочь. Он даст нам хорошую скидку на материалы через поставщиков и выделит бригаду толковых ребят почти по себестоимости, без накруток. Мы же не обои переклеим, понимаешь? Мы сделаем нормальную перепланировку. Уберём ненесущую стену между кухней и залом, получится большая светлая гостиная-студия. А маленькую комнату превратим в полноценную детскую: тёплый пол, нормальная вентиляция, климат-контроль, всё безопасно и красиво. И оформим всё как положено — официальный договор подряда с моей фирмой, сметы, чеки, акты, все согласования, чтобы потом в БТИ ни к чему не придрались. Ну что скажешь, родная? Мужчина обязан дать своему сыну достойные условия с самого начала.
Марина Сергеевна согласно закивала, улыбаясь так сладко, что у меня свело скулы.
— Аннушка, Дмитрий правильно говорит. Золотые слова. Мужчина должен гнездо для семьи обустраивать, быт налаживать. Если он берёт на себя такую тяжёлую финансовую ношу, такой кредит на долгие годы, ты как жена должна его поддержать. Ради моего внука, ради Максимки. Ребёнок должен расти в чистых, новых стенах, а не среди старья.
Я смотрела на их лица — нетерпеливые, алчные, уже празднующие победу, — и с трудом удерживала ровное дыхание.
Договор подряда с фирмой Сергея. Вот в чём была их задумка. Ход, который они наверняка считали безупречным.
Дмитрий составит раздутую смету на несколько миллионов. Банк переведёт кредитные средства компании его директора. Сергей снимет деньги, оставит себе условную долю за услугу, а основную сумму вернёт Дмитрию наличными, в конверте. На бумаге же всё будет выглядеть так, будто в мою добрачную квартиру вложили огромное состояние из семейного бюджета.
А к моменту будущего развода у Дмитрия уже окажется подготовлена толстая папка с договорами, сметами, чеками и актами выполненных работ.