— Вон отсюда! Значит, ты всё это время кормила меня и моего сына тем, что осталось после чужих людей? С чужих тарелок собирала — и нам на стол ставила!
Наталья Павловна стояла посреди кухни, сжимая в руке пластиковый бокс. На крышке красовалась наклейка нашей столовой «Ложка» — та самая, с весёлой нарисованной ложкой. Внутри лежали блинчики с творогом. Шесть штук. Я принесла их вчера вечером и сказала, что утром подогрею к завтраку.
Я только переступила порог: куртка ещё на мне, сумка на плече, ключи в пальцах, в голове гул после смены. За моей спиной Полина пыталась стянуть сапожки.
— Наталья Павловна, это не объедки, — устало произнесла я. — Это то, что не успели продать. Еда свежая, с сегодняшней смены. Нам разрешают забирать, иначе всё просто отправляют в мусор.
— Не успели продать! — она так встряхнула контейнер, что блины внутри съехали набок. — А мне ты два года рассказывала, будто сама всё готовишь!
— Я такого не говорила, — ответила я. — Вы хвалили, а я… я просто не спорила.
— Да какая разница! — свекровь почти задохнулась от возмущения. — Я Галине с Луговой твоими блинами хвасталась! На Новый год твой оливье гостям подавала! Он тоже оттуда был?
Я замолчала. Потому что оливье действительно был оттуда. Тридцать первого столовая работала до трёх, заведующая раздала сотрудникам всё, что осталось. Я принесла домой целый таз салата и аккуратно разложила по красивым салатницам. Наталья Павловна тогда сказала, что вкуснее даже, чем у её покойной сестры.
— Оливье тоже из столовой, — призналась я. — Но до нас его никто не ел. Его утром готовили, я сама видела.
— Уходи, — сказала она уже не криком, а низким, глухим голосом. От этого у меня будто звякнуло в ушах. — Сегодня же. Из моего дома. Видеть тебя не хочу.
Полине семь лет. Она застыла у двери в одном сапоге и смотрела на бабушку так, будто та вдруг стала чужой. Я повернулась к дочке:
— Иди в комнату, зайчик.
Она послушно ушла, прыгая на одной ноге.
— Наталья Павловна, — сказала я как можно ровнее, — сегодня мы никуда не уйдём. На улице минус двенадцать, у меня ребёнок. Алексей вернётся, тогда и поговорим.
— Это мой дом. Как решу, так и будет.
— Дом ваш, — не стала я спорить. — Но ночью на мороз ребёнка я не поведу. Хотите — вызывайте полицию.
Она швырнула контейнер на стол. Крышка отскочила, один блин вывалился на клеёнку. Свекровь резко развернулась и ушла к себе. Через секунду щёлкнула защёлка на двери.
Я подняла блин, положила обратно, сняла куртку и повесила её на стул. Руки у меня дрожали и были холодные, хотя в доме топили хорошо.
У Натальи Павловны мы жили уже четвёртый год. Дом стоял на Казацкой, в частном секторе: кирпичный, просторный, с небольшим садом. В саду росли шесть яблонь и одна груша, от которой толку не было — не плодоносила она и всё.
Свекровь овдовела за год до нашего переезда. Тогда она сама предложила:
— Переезжайте ко мне. Что вам по съёмным углам мотаться? Места хватит.
Мы и переехали. Коммуналку оплачивали сами, на зиму закупали уголь, хотя отопление в доме было газовое — просто в бане у неё стояла печь на угле.
И всё это время мы откладывали. На первый взнос, на свою квартиру. Алексей работал электромонтёром в сетях, я — администратором зала в столовой самообслуживания «Ложка» на Центральной. Богатыми мы не были. Чтобы хоть что-то складывать в копилку, приходилось считать каждую копейку. Особенно на еде.
Когда два года назад заведующая разрешила сотрудникам после закрытия забирать непроданные блюда, я была рада до слёз. Блины, котлеты, салаты, супы в термосах — всё свежее, всё приготовленное утром. Мы почти перестали тратиться на ужины. В месяц выходила экономия примерно три-четыре тысячи гривен, а иногда и больше.
А Наталья Павловна хвалила. И я молчала. Да, глупо. Но мне было приятно. За четыре года она ни разу меня ни за что не похвалила, а тут вдруг:
— Ирина, у тебя руки золотые.
И я не стала объяснять, откуда эти «золотые руки» берут котлеты и блинчики.
Позже я узнала, как всё вскрылось. Соседка Светлана подрабатывала у нас в столовой по вечерам — мыла полы. Она видела, как я складываю контейнеры, потом рассказала своей матери. А та, в свою очередь, поделилась новостью с Натальиной подругой Галиной с Луговой. Дальше уже было ясно: к вечеру тайна стала достоянием улицы.
Алексей пришёл ближе к девяти. Мать перехватила его ещё в прихожей. Я сидела на кухне и слышала каждое слово. Слышала, как она всхлипывает, как повторяет, что я выставила её дурой, что теперь ей стыдно людям в глаза смотреть, что Галина разнесёт по всей округе, будто невестка кормила Наталью Павловну помоями.
— Мам, ну какие помои? — устало сказал Алексей. — Обычная нормальная еда.
— Так ты знал?!
Он не ответил сразу. Пауза вышла длинной.
— Знал, — наконец произнёс он.
Наталья Павловна ушла к себе. Дверь снова щёлкнула защёлкой.
Алексей вошёл на кухню, сел напротив меня, взял из контейнера остывший блин и начал есть прямо так, без тарелки.
— Ну ты, Ирин, конечно… — пробормотал он с набитым ртом.
— Что «конечно»?
— Надо было сразу сказать.
Я промолчала. Наверное, надо было. Только что теперь толку.
Перед сном Полина позвала меня к себе. Она лежала под одеялом, натянув его почти до самого носа, и шепнула:
— Мам, а бабушка теперь совсем не будет есть блины?
— Не знаю, зайка.
— А мне можно? Они вкусные.
— Можно, — ответила я тихо, стараясь улыбнуться.