Я наклонилась и поцеловала её в макушку. Волосы пахли клубничным детским шампунем, и от этого запаха почему-то стало ещё тяжелее.
Расписка за котёл
На следующее утро Наталья Павловна будто вычеркнула меня из комнаты. Себе она варила овсянку, нарочно громко звякала кастрюлькой о плиту, передвигала чашки так, что они стучали по столу. Полину поцеловала в щёку, а мимо меня прошла так, словно я была не человек, а случайно оставленный у стены табурет.
Я дождалась, пока Алексей уйдёт на работу, а Полину соседка заберёт в школу вместе со своими детьми. Потом встала у дверного косяка и сказала:
— Наталья Павловна, нам надо поговорить. Я понимаю, что виновата: надо было сказать сразу. Да, это правда. Простите. Но если вы настаиваете, мы съедем. Не сегодня, конечно. Дайте месяц — я подыщу жильё.
Она даже глаз не подняла. Сидела над тарелкой и медленно ела свою кашу.
Я сделала вдох и добавила:
— И ещё один момент. Вы помните котёл прошлой осенью? Восемьдесят четыре тысячи гривен. Вы тогда сказали, что будете возвращать понемногу, с пенсии. Даже расписку написали. Я вас не торопила и сейчас не требую всё сразу. Но раз мы уезжаем, давайте хотя бы решим, как вы будете отдавать. Пусть по две тысячи в месяц.
Вот тут ложка в её руке остановилась. Наталья Павловна аккуратно положила её на край тарелки.
Котёл начал чудить ещё позапрошлой зимой: сначала подтекал, потом перестал нормально греть. А осенью окончательно сдался. Мастер из газовой службы посмотрел, покрутил что-то, вздохнул и сказал, что чинить уже бессмысленно — только менять. Новый котёл вместе с установкой выходил как раз на восемьдесят четыре тысячи гривен.
У Натальи Павловны таких денег не было. У нас с Алексеем лежали накопления — откладывали на квартиру, на будущее, на Полину. Я тогда сама предложила: я оплачу, а вы потом вернёте, как сможете. И расписку тоже предложила я. Она ещё смеялась: мол, ну ты, Ирина, настоящая бухгалтерша. Но лист взяла. Обычный тетрадный, в клетку. Написала от руки: «Я, Наталья Павловна, получила от Ирины Андреевны в долг восемьдесят четыре тысячи гривен на покупку котла, обязуюсь вернуть». Дата. Подпись.
Мне эта бумага была нужна не для суда. Просто мама всегда говорила: деньги любят запись, даже если речь о родных. А уж с родными — тем более.
— Какой ещё долг? — наконец произнесла Наталья Павловна. — Вы четыре года жили в моём доме и ни копейки за жильё не платили. Четыре года, Ирина! Ты хоть представляешь, сколько сейчас снять квартиру стоит? Десять тысяч в месяц, не меньше. Посчитай за четыре года — почти полмиллиона набежит. И ты мне сейчас про какие-то восемьдесят тысяч говоришь?
— Мы оплачивали коммуналку, — напомнила я. — Уголь покупали. Продукты тоже наши были.
— Свои объедки ты покупала, — отрезала она. — Не смеши меня. Котёл считай платой за проживание. И радуйся, что так дёшево отделалась.
— Наталья Павловна, но вы же сами расписку написали.
— Написала, — спокойно сказала она. — А теперь говорю: это за постой. И Алексею передай. Если посмеешь на его родную мать рот открыть, мужем он тебе быть перестанет.
Вечером я всё рассказала Алексею. Он сидел на краю кровати, в одних носках, смотрел в пол и долго ничего не говорил. Я уже успела пожалеть, что вообще начала этот разговор.
Наконец он глухо произнёс:
— Ирин, ну… в чём-то она права. Мы ведь правда жили у неё четыре года. Бесплатно. Ну, почти бесплатно.
— Алексей, мы каждый месяц всё оплачивали. Свет, газ, уголь. Продукты. Крышу на бане позапрошлым летом кто перекрывал? Ты уже забыл?
— Не забыл, — сказал он. — Но это мама.
— Это мама, которая собирается выставить твою дочь зимой и не возвращать восемьдесят четыре тысячи гривен, которые мы откладывали на квартиру для этой же дочери.
Он снова замолчал. Потом тихо, почти виновато, сказал:
— Она одна, Ирин. Уже пять лет одна. Отец умер, и всё хозяйство на ней осталось. Ей тоже больно. Она ведь тебя похвалить хотела, а вышло…
— Что вышло? Что блины я не своими руками жарила?
— Что ты её обманула. Она именно так это воспринимает. И если честно… я тоже немного так это вижу.
Вот это «немного» ударило сильнее, чем всё остальное. Даже не из-за блинов. Из-за того, что он всё-таки был не на моей стороне. Я легла, повернулась к стене и натянула одеяло до плеч. Алексей осторожно провёл рукой по моему плечу, но я не шелохнулась.
Наверное, кто-то сказал бы: сама виновата, два года молчала. Может, и правда. Может, надо было в первый же раз поставить контейнер на стол и честно сказать: Наталья Павловна, это из столовой, не обижайтесь. Вдруг она бы посмеялась и забыла. А может, и тогда обиделась бы. Я до сих пор не знаю.
Через пару дней позвонила Дарья, сестра Алексея, из Полтавы. Обычно мы с ней разговаривали только под Новый год: коротко, вежливо, без лишней близости.
— Ирина, мама мне всё рассказала, — начала она сразу. — Ты понимаешь, что ты её опозорила? На всю Казацкую улицу. Ей шестьдесят четыре года, она в церковь ходит. Как ей теперь людям в глаза смотреть?
— Дарья, я никого не позорила. Я вообще молчала.
— Если бы ты не таскала свои контейнеры, Галине с Луговой нечего было бы разносить.
На это я не нашла, что ответить. Потому что в каком-то смысле Дарья была права. Разговор она закончила почти любезно, но таким холодным тоном, что после него в комнате будто стало сквозить.
Квартиру я нашла за десять дней. Однокомнатная на Сумской, от хозяйки, девять тысяч двести гривен в месяц, пятый этаж без лифта. Смотреть я ходила одна, в обеденный перерыв. Хозяйка, пожилая женщина, жила этажом ниже и держала попугаев. В её квартире их было, наверное, с дюжину, и кричали они все сразу. Она уверяла, что при закрытых окнах их почти не слышно. Проверять я не стала.
Переезжали мы в субботу. Алексей сам таскал коробки. Его приятель Денис одолжил свой грузовой микроавтобус, и за три рейса мы перевезли всё, что принадлежало нам. Из крупного сначала вынесли кровать и стол Полины.