Алина упорно не отвечала. Она раз за разом сбрасывала вызов, будто заранее выстроила вокруг себя глухую стену и теперь холодно, расчетливо держала оборону.
Если бы Дмитрий в тот миг мог увидеть, что творилось у сестры внутри, его бы передернуло от ужаса. Там давно разрослась темная, вязкая зависть — такая, что отравляла всё вокруг. Эта червоточина жила в Алине с детских лет и с возрастом только крепла.
Ей всегда мерещилось, что брата любят сильнее. Не за что-то конкретное, а просто потому, что он — старший сын, правильный, удобный, надежный. Дмитрий хорошо учился, окончил университет с отличием, уверенно поднялся по карьерной лестнице, женился на достойной женщине. А она…
Алина же словно состояла из беспорядка. Деньги у нее никогда не задерживались: исчезали мгновенно, будто просачивались сквозь пальцы. Работы сменяли одна другую, долги росли, кредитки были вычищены до последней копейки. Даже мать, Светлана Андреевна, в минуты раздражения называла ее транжирой и человеком без тормозов.
Когда же Светлана Андреевна оформила дарственную на дачу на Дмитрия, объяснив это тем, что дочь всё равно «спустит имущество и продаст кому попало», в Алине будто оборвалась последняя нить. Это было уже не просто задетое самолюбие. В ней вспыхнула глухая, слепая ненависть, прожигающая изнутри. И тогда она придумала месть — простую, мерзкую и, как ей казалось, безупречную.
Примерно месяц назад Алина появилась у брата. Спектакль она разыграла так мастерски, что придраться было невозможно. Сидя на кухне, размазывала по щекам дешевую тушь, прикусывала губы и дрожащим голосом рассказывала о своем несчастье: работу потеряла, хозяин съемной квартиры оказался безжалостным, выгнал ее на мороз почти с одними сумками.
— Димочка, родной, ну разреши мне на даче немного пожить, а? — просила она, глядя на него такими полными отчаяния глазами, что у Дмитрия невольно сжалось сердце. — Мне нечем платить за жилье. Я правда окажусь на улице. Только маме, умоляю, ничего не говори! Она снова начнет меня унижать, твердить, что я бездарность и неудачница. Я тихонько посижу, честное слово. Найду работу, получу первый аванс — и сразу съеду. Ты же знаешь, я этот дом люблю. Я там каждую пылинку беречь буду.
Дмитрий не выдержал и уступил, хотя Ольга была категорически против. Она прекрасно понимала, что золовке в такой ситуации доверять нельзя, и попыталась достучаться до мужа:
— Дим, пожалуйста, подумай. Давай лучше дадим ей денег на аренду, если она совсем без выхода. Но на дачу ее пускать не надо. У меня очень плохое чувство. Я не просто так это говорю.
Обычно Дмитрий прислушивался к жене: он не раз убеждался, что ее интуиция редко подводит. Но в тот раз почему-то отмахнулся. Родная сестра, кровь, беда — всё это заглушило здравый смысл. Он отдал Алине ключи, даже не догадываясь, что стоило двери его квартиры закрыться за ней, как слезы на ее лице тут же высохли. Вместо несчастной гримасы появилась злая, победная усмешка.
Жить на даче она и не собиралась. Через каких-то знакомых Алина отыскала бригаду нелегальных разнорабочих — людей, которым было безразлично, в каких условиях ютиться, лишь бы зимой иметь крышу над головой. Она впустила их в дом, а деньги, разумеется, забрала себе.
Ее расчет был пугающе прямолинейным. Раз дача досталась не ей, значит, и «идеальный сыночек» не должен ею пользоваться. Пусть дом превратится в развалину, пусть мать увидит, во что всё обращено, и сама, с проклятиями, попытается отменить дарственную. Алина знала: юридически у Светланы Андреевны для этого могут найтись основания. Она также была уверена, что в сильные морозы ни Дмитрий с Ольгой, ни мать на дачу не поедут. План казался ей выверенным до мелочей.
Автомобиль дернулся и резко остановился у забора. Калитка оказалась незапертой: она жалобно поскрипывала на ледяном ветру, ударяясь промерзшей створкой. Дмитрий первым выскочил из машины, почти взлетел по ступенькам крыльца и одним рывком распахнул входную дверь.
В лицо тут же ударила густая, отвратительная вонь. Пахло дешевыми сигаретами, горелым жиром, рыбой, кислой едой и чем-то еще затхлым, чужим, намертво въевшимся в дерево. А ведь раньше этот дом встречал запахом сушеных яблок, чистого белья и лаванды.
В большой гостиной, прямо на ковре, привезенном когда-то из городской квартиры, расположились трое мужчин. На столе перед ними лежали карты. Пепел они без малейшего стеснения стряхивали в хрустальную вазочку — ту самую, которую бабушка берегла для праздничных конфет.
— Вы кто такие?! Немедленно вон отсюда! — голос Дмитрия сорвался, превратившись почти в звериный рык.
Один из мужчин неторопливо поднялся, смерил его ленивым взглядом и с презрением плюнул прямо на деревянный пол.
— Слышь, командир, ты не ори.