Мария открыла глаза за какую-то минуту до того, как должен был прозвенеть будильник. Она неподвижно лежала на спине, смотрела в тусклый серый потолок старой хрущевки и прислушивалась к тому, как за стеной сосед снова вгрызался дрелью в бетон. Ровный, тягучий звук раздражал так же, как ноющая зубная боль.
Она повернула голову к прикроватной тумбочке. Там лежал телефон. Экран оставался темным — ни сообщений, ни пропущенных звонков, ни уведомлений.
Мария облегченно выдохнула и почти сразу разозлилась на себя за этот выдох. Чего она, собственно, ждала? Что мать опять напишет? Или, наоборот, что так и не напишет?
Марии было тридцать восемь. Она трудилась финансовым аналитиком в небольшой фирме, снимала эту однокомнатную квартиру на юго-западе Киева и уже три года не пыталась строить серьезные отношения.
— Все мужчины — большие дети, — обычно говорила она подругам в курилке, хотя сама сигарет не касалась. — А одного ребенка мне уже навязали. Причем пожизненно.
Только этим «ребенком» были не сын и не дочь. Этим ребенком была ее собственная мать — Наталья Сергеевна.
Дальше утро пошло по привычному маршруту: встать, душ, пресная овсянка, которую Мария давно превратила в механическое действие, почти в обряд.
Она уже надела строгие брюки и белую блузку, когда в дверь позвонили. Ровно в половине восьмого. Мария даже не сомневалась, кто стоит за порогом.
— Открыто, — бросила она, не оборачиваясь.
В квартиру, словно вплывая, вошла Тамара Викторовна, соседка снизу: маленькая, вечно хлопотливая женщина с влажными глазами и стойким запахом валерьянки.
— Машенька, здравствуй, я буквально на секундочку. Ты не посмотришь потом счетчик? У меня на кухне опять… — затараторила она и вдруг замолчала, заметив выражение лица Марии. — Господи, что с тобой? Снова она?
Мария отложила телефон и устало потерла переносицу. Слово «она» в этом доме не требовало пояснений.
— Нет, Тамара, сегодня пока тихо.
— Ну и слава Богу. А то я вчера на почте Валентину встретила, она ведь в соцзащите работает. Говорит, Наталья-то твоя… совсем плохая стала. Ну, совсем сдала, говорят.
Внутри у Марии, где-то под ребрами, неприятно шевельнулось что-то холодное и липкое.
Она не стала уточнять, что именно значит это «плохая». Знать подробности ей не хотелось. Мария заставила себя улыбнуться — криво, через силу — и сказала:
— Тамара, мне на работу пора. Счетчик вечером посмотрю.
— Ладно, беги, родная. Тяжело тебе с ней. Ох как тяжело.
Дверь за соседкой закрылась. Мария прислонилась лбом к прохладному дверному косяку. Слово «тяжело» не покрывало даже малой части того, что происходило в ее жизни.
Эта история тянулась уже больше пятнадцати лет — если отсчитывать с того момента, когда Марии пришлось резко перестать быть ребенком и стать взрослой.
До ее шестнадцатилетия Наталья Сергеевна казалась просто странной, взбалмошной женщиной. Она могла то осыпать дочь любовью и ласковыми словами, то запереть ее в комнате из-за одной плохой оценки.
Но после смерти отца — тихого, сломленного жизнью инженера — эта странность перестала быть просто особенностью характера.
Наталья Сергеевна решила, что дочь перед ней в вечном долгу. Мария, по мнению матери, обязана была бросить институт, сидеть рядом с «больной» родительницей, отдавать ей всю зарплату и не сметь возражать, потому что: «Я тебя родила, кормила, поила, ты мне теперь должна».
А когда Мария, несмотря на давление, окончила университет и попыталась съехать, начался настоящий кошмар.
— Бессовестная ты! — кричала Наталья Сергеевна в телефон так, что голос срывался на визг. — Вся в своего отца-алкаша! Хочешь, чтобы я тут одна сдохла? Да подавись ты своими деньгами, неблагодарная!
Мария помнила эти фразы до последней интонации — до хрипоты, до надлома в голосе матери. Потом пошли суды. Больше всего в память врезался иск о взыскании алиментов.
Здоровая взрослая женщина пятидесяти семи лет потребовала алименты с дочери, утверждая, что та хорошо зарабатывает и обязана содержать нетрудоспособную мать.
На заседание Наталья Сергеевна явилась с перевязанной головой. Она наняла какого-то сомнительного юриста и с трагическим пафосом зачитывала подготовленный текст о том, что Мария «оставила мать на произвол судьбы, материально не помогает, хотя та страдает гипертонией и депрессивным расстройством».
Мария тогда тоже обратилась к адвокату. Дело она выиграла: Наталью Сергеевну недееспособной никто не признавал, а от двух предложенных дочерью вариантов помощи — пансионата и сиделки — мать сама категорически отказалась.
Судья, мужчина с утомленными глазами, тогда прямо спросил Наталью Сергеевну:
— Истица, правильно ли я понимаю: вы хотите, чтобы ваша дочь переехала к вам и уволилась с работы?
— Да! — резко выкрикнула мать. — Она обязана за мной ухаживать! Так всегда было!
— А почему бы вам самой не переехать к дочери? — уточнил судья.
— У нее маленькая квартира, я там жить не собираюсь! — отрезала Наталья Сергеевна.
Суд она проиграла, но на этом не остановилась. Следом Наталья Сергеевна направила жалобу в прокуратуру на «преступное бездействие дочери», а затем обратилась в полицию с заявлением о пропаже семейных ценностей.