…которых в действительности никогда не было. Следующим шагом стало письмо на работу Марии: Наталья Сергеевна написала ее руководителю, обвиняя дочь в «безнравственном поведении» и «жестоком отношении к пожилой матери».
Тогда Марию едва не уволили. Начальник, Андрей Павлович, вызвал ее к себе, закрыл дверь кабинета и без всяких обиняков произнес:
— Соболева, мне совершенно безразличны ваши семейные войны. Но если ваша мать еще хоть раз отправит жалобу в головной офис, я вас уволю. Вы блестящий аналитик, это правда. Но людей, которые приносят мне подобные проблемы, я рядом держать не стану.
После этого Мария трое суток почти не смыкала глаз. На четвертый день она записалась к юристу и оформила официальный отказ от любых контактов.
Она поменяла телефонный номер, закрыла страницы в соцсетях, внесла мать везде в черные списки и добилась запрета: Наталья Сергеевна не имела права приближаться ни к ее дому, ни к месту работы в течение трех лет.
С тех пор прошло два года. Два спокойных года, за которые Мария заново училась жить без постоянного ожидания удара. Она перестала вздрагивать от дверного звонка, перестала с ужасом открывать почтовый ящик, перестала просыпаться среди ночи от мысли, что она «плохая дочь».
И теперь, в это пасмурное утро, сидя за рабочим столом, она почти физически ощущала, как с таким трудом выстроенное равновесие начинает рассыпаться.
Потому что Тамара сказала: «Совсем сдала».
Ровно в четырнадцать ноль-ноль на телефон пришло сообщение с незнакомого номера:
«Маша, это твоя мать. Я в больнице. Городская клиническая №14, неврология. У меня был инсульт. Левая сторона не двигается. Через два дня меня выписывают. Я совсем одна. Помоги, ради Бога. Прошу».
Мария долго смотрела на светящийся экран. Пальцы у нее стали холодными, будто она держала не телефон, а кусок льда. Ответить она не смогла.
Через час пришло второе сообщение:
«Я знаю, ты меня ненавидишь. И, наверное, заслуженно. Но сейчас я прошу не как мать. Просто как человек. У меня никого нет. Только ты».
Мария уже нажала на экран, собираясь удалить оба сообщения, но в последний момент остановилась. Потом переслала их Ольге.
Вечером они встретились в небольшой кофейне возле метро «Университет».
Ольга, высокая темноволосая женщина с привычно недоверчивым выражением лица, работала школьным психологом и умела смотреть на чужие беды без лишней сентиментальности.
— Это типичная ловушка, — сказала она спокойно, выслушав Марию. — Слышала о «цикле насилия»? Когда жертва снова идет к агрессору, потому что тот вдруг стал ласковым, жалким и будто бы изменился. Только у вас ситуация вывернута наизнанку. Агрессором была она. А теперь изображает беспомощную жертву.
— Оль, у нее инсульт, — тихо возразила Мария. — Она пишет, что левая сторона не работает.
— А ты это проверила? Видела медицинские документы?
— Не начинай, — Мария болезненно поморщилась. — Я понимаю, к чему ты ведешь. Но она старая. Ей шестьдесят.
— И что из этого? В шестьдесят она прекрасно нашла деньги на адвоката, когда пыталась отобрать у тебя жилье. Напомнить, как твоя мать доказывала в суде, что «ребенок обязан обеспечить родителя»?
Мария помнила это слишком хорошо. Процесс тянулся почти полгода. Наталья Сергеевна утверждала, что квартира Марии была куплена на деньги, которые она якобы когда-то дала дочери «на учебу».
Она даже принесла расписку. Но экспертиза установила: документ поддельный. Именно тогда, в тридцать пять лет, у Марии появилась первая седина.
— И все равно, — после паузы сказала она, — если это правда? Если она действительно лежит в больнице и ее собираются выписать? Что мне делать?
Ольга откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.
— Ты хочешь услышать ответ психолога или подруги?
— Оба.
— Как специалист я скажу: не вступай в прямой контакт. Найми сиделку, оформи соцработника, оплати пансионат, если понадобится. Все дистанционно. Без встреч, без ключей, без доступа к твоей жизни. А как подруга… поезжай и убедись сама. Потому что если ты не поедешь, через полгода придешь ко мне уже с таким чувством вины, что оно тебя изнутри сгрызет. Но когда поедешь, не бери с собой ничего ценного. Ни документы, ни банковские карты, ни кошелек. Только телефон и наличные на такси.
— Ты серьезно думаешь, что она может ограбить меня прямо в больнице?
— Я думаю, что она осталась собой, — жестко ответила Ольга. — Инсульт не делает человека святым. Он только отнимает силы, которые раньше уходили на притворство.
В больнице пахло хлоркой и вареной кашей.
Мария приехала в неврологическое отделение в субботу утром — как раз в тот день, когда Наталью Сергеевну должны были выписывать. О своем визите она заранее не сообщала.
С собой Мария взяла только ключи от квартиры, телефон и пять тысяч гривен наличными.
Медсестра в регистратуре долго сверяла фамилию, листала какие-то бумаги, потом устало махнула рукой:
— Палата четыреста двенадцать. Но вас, наверное, предупредили? Пациентка в сознании, разговаривает, но состояние тяжелое. Левосторонний гемипарез. Самостоятельно даже до туалета не доходит.
Мария молча кивнула и пошла по длинному коридору с тусклыми лампами. Ее шаги отдавались глухим эхом, и от этого пустота казалась еще тяжелее.
Палата была рассчитана на четверых. Три кровати стояли пустыми: суббота, родственники забрали больных домой на выходные.
У окна, на четвертой койке, лежало маленькое сморщенное тело. Мария не сразу поняла, что это ее мать.
Прежде Наталья Сергеевна казалась ей совершенно другим человеком.