Ирина наблюдала из кухни, как её старший сын Дмитрий терпеливо показывает Ивану, каким образом затягивать шнурки бантиком. Старшему исполнилось одиннадцать, младшему — шесть. Такие забавные, что сердце щемило. Дмитрий пошёл в отца: серьёзный, неторопливый, всё объясняет по порядку. А Иван — словно заведённая пружина: носится по квартире без остановки, и шнурки у него постоянно волочатся по полу.
Жили они в небольшой однокомнатной квартире. Тесновато, конечно, но чисто, тепло, по-домашнему. До достатка было далеко, однако нищетой в их доме не пахло. Денег всегда оставалось впритык, зато они с Сергеем научились так аккуратно всё рассчитывать, что хватало и на бассейн для Дмитрия, и на какие-нибудь сладости для Ивана. Даже к морю раз в год выбирались — без гостиниц, без лишних расходов, с палаткой, зато все вместе.
Понемногу откладывали. Мечтали о трёхкомнатной квартире в приличном районе, чтобы у мальчишек наконец появилась своя детская, нормальные столы, полки, место для уроков и игр.
Сергей трудился на заводе. Ирина, пока Иван ходил в садик, занималась с учениками английским прямо дома. Жизнь была тесная, расписанная, но понятная. И вот в эту выстроенную, хрупкую ясность третий день подряд впивался занозой один разговор — звонок матери. Не просьба даже, а требование, завёрнутое в жалобный тон.
Мать позвонила поздно вечером, как раз тогда, когда Ирина укладывала детей спать. Говорила она не всхлипывая, нет. Голос звучал глухо, сдавленно, будто на неё навалили тяжёлую плиту.
— Ирин, это я. Только не перебивай, дай сказать. Мы сегодня были в службе по делам детей. И в суде уже предварительно всё обсуждали. Наталью лишают родительских прав. Всё, доигралась твоя сестра. Участковый уже третий акт составляет, а вчера она вообще закрыла Максима одного в квартире и исчезла почти на сутки. Ребёнок так кричал, что соседи вызвали ДСНС. Дверь вскрыли, а он в кроватке мокрый, голодный, одеяло грызёт. Всё, Ирин, процесс пошёл, теперь его уже не остановить.
Ирина слушала и смотрела на спящего Ивана. На его чуть приоткрытый рот, на маленькие молочные зубы. И невольно представляла другого малыша — такого же беззащитного, только брошенного в запертой квартире. Сравнивала. Не хотела, но сравнивала.
— Мам, и что дальше? Их заберут в интернат? — спросила она, хотя ответ уже чувствовала заранее.
В десять вечера такие звонки не делают просто так. И такие вопросы не возникают из пустого желания поговорить.
— Ирина, слушай меня внимательно и не перебивай, — в голосе матери появилась та самая металлическая нотка, знакомая Ирине с детства. Именно так мать всегда начинала оправдывать очередную выходку младшей дочери. — Завтра заседание. Я уже не молодая, давление скачет, троих я не подниму. Старшие, Валерия и Никита, после всего увиденного совсем одичали. Валерия таскает чужие вещи, врёт, в глаза не смотрит. Никита может неделями слова не произнести, в школе говорят, что с ним что-то серьёзное. А Максим, считай, ещё младенец. Я не справлюсь. Просто не вытяну, понимаешь? А если их в приют отправят, их раскидают кого куда, как котят слепых. Максима вообще в дом ребёнка определят. Они же родные, Ирин. Мои внуки.
Ирина молчала. В трубке что-то шуршало, потрескивало, и сквозь этот шум упрямо пробивалась одна мысль: они с Сергеем и своими двумя детьми живут в одной комнате, копят на расширение, считают каждую возможность. Но вслух она ничего не сказала. Мать ещё не закончила.
— Сергей у тебя мужик толковый, руки из правильного места, голова на плечах есть. Ты сама работящая. Вы молодые, справитесь. Государство будет платить пособие, на троих детей это не копейки. Я тоже помогу, чем смогу: продуктами, деньгами, посижу иногда. Ирин, я тебя как мать прошу. Не оставляй их. Не дай им пропасть. Видно, такая тебе судьба выпала. Кровь ведь родная. Ты старшая сестра.
Именно на этих словах Ирину будто обдало чем-то кислым и едким. Все эти разговоры про «судьбу», «родную кровь» и «помогу, чем смогу» вдруг стали невыносимыми.
— Мам, ты это сейчас всерьёз говоришь? — Ирина даже не стала прятать горькую усмешку. — Судьба? Моя? Ты ничего не путаешь? Когда Наталью в пятнадцать лет из ювенальной полиции вытаскивали, потому что она украла кошелёк у одноклассницы, чья это была судьба? Когда она в шестнадцать забеременела, сделала аборт, а ты потом возила её отдыхать, чтобы она «пришла в себя после стресса», это на чьих плечах лежало? Ты ведь сама всё время повторяла: «Она маленькая, она перерастёт, у неё просто характер свободный». Ну вот, догулялась. Родила троих от пьющего мужика, который их же ремнём лупил, а соседи боялись даже участкового вызвать. И теперь разгребать всё должна я?
— Ирина, хватит! — мать тоже сорвалась. — Ты всегда была правильная до невозможности. Тебе бы только оценки, институт, порядок. А у Натальи душа тонкая, ранимая. Она любви искала. Ей любви не хватало!
— А мне, значит, хватало через край? — Ирина почти рассмеялась, но смех вышел злой и пустой. — Мам, мне тридцать один. У меня двое детей, которым нужны нормальные родители, а не мать, похожая на выжатую тряпку. Кого я должна задвинуть в сторону ради Натальиной «ранимой души»? Дмитрия, который в следующем году собирается поступать в математический лицей и которому нужно место для занятий? Или Ивана, у которого проблемы с речью, и мы уже два года водим его к платному логопеду? Куда я приведу ещё троих детей? В нашу однокомнатную квартиру? Ты предлагаешь семерым людям жить на тридцати пяти квадратных метрах, пока Наталья где-то будет снова спасать свою несчастную душу?
Мать заплакала. Но это был не тихий плач, а злой, надрывный, с протяжным подвыванием в трубку.
— Бессердечная ты, Ирина. Всегда такой была. У тебя всё разложено, всё посчитано, всё по плану. Только жизнь — не таблица и не смета. Это дети, живые дети. Валерию поставят на учёт за воровство, если за неё нормальные люди не возьмутся. Им любовь нужна, а не твои квадратные метры.
— Вот и дай им эту любовь, — жёстко сказала Ирина. — Ты же у нас главный знаток ранимых душ. Иди и оформляй опеку. А я люблю своих детей и не собираюсь превращать их жизнь в дурдом. Больше не звони мне с такими просьбами. Я не хочу отвечать за Натальины загулы. Не хочу и не буду.