Ирина резко нажала на красную кнопку и только тогда заметила Сергея в дверном проёме. Значит, слышал. Сергей вообще не любил лишних разговоров: молчаливый, закрытый, с таким лицом, будто всё давно взвесил внутри себя. Но уж если открывал рот, то говорил прямо, без мягких обходов. Он прошёл на кухню, сел на табурет возле стола и устало провёл ладонью по лицу.
— Твоя мать насчёт Натальиных щенков звонила? — спросил он, хотя ответ и так был очевиден.
— Их отправляют в детский дом. А мама решила, что мы должны забрать их к себе, — произнесла Ирина и вдруг поймала себя на том, что грызёт заусенец на большом пальце. Последний раз такая нервная привычка возвращалась к ней ещё перед выпускными экзаменами.
Сергей коротко кивнул.
— Я уже понял. Тёща вчера мне весь телефон оборвала, пока ты с Иваном была в бассейне. Пела сладко, как по нотам: «Сергей, ну ты же разумный человек, дети ни в чём не виноваты, вам это зачтётся, квартира у вас, конечно, тесновата, но на пособия можно ипотеку взять, расширитесь».
— Что? — Ирина даже руку от лица отдёрнула. — Она и тебе звонила? И ты что ей ответил?
— Сказал, что я не вьючное животное, чтобы всю жизнь тащить на себе чужие провалы, — ровно проговорил Сергей. — Ир, я не святой и изображать святого не собираюсь. Я этих детей видел не по фотографиям. Валерия твою косметичку вывернула до дна и даже не смутилась. Никита из-за машинки бросился на Дмитрия с кулаками, а когда я попытался его оттащить, вцепился мне зубами в руку. До крови, между прочим. А младшего вообще одного оставлять нельзя: Максим дёрганый, дикий, от любого мужчины шарахается, орёт так, будто его режут, стоит мне просто пройти рядом. Мне их жалко, правда жалко. Но пожалеть — это одно. А жить с ними под одной крышей круглые сутки — совсем другое. Наш Иван после их визита неделю сильнее заикался, логопед прямо сказала: стресс. Ты хочешь, чтобы он в таком состоянии жил постоянно?
Ирина не ответила. В груди было муторно: стыдно, больно, мерзко от самой себя. Но под всей этой тяжестью шевелилась простая до неприличия мысль: «Слава богу, он на моей стороне». Потому что если бы Сергей вдруг начал говорить о сострадании, о долге и о том, что детей бросать нельзя, она, наверное, не выдержала бы. А так они были вдвоём. Как в окопе — спинами друг к другу.
На следующий день состоялся суд. Мать позвонила Ирине уже после заседания и сухим, почти траурным голосом сказала:
— Всё. Наталью лишили родительских прав. Детей забирают в социально-реабилитационный центр. Пока на полгода, там будет срок на восстановление. Наталья даже не явилась, представляешь? Прислала какую-то пьяную голосовуху: мол, она не отказывается, просто у неё сейчас сложный период, ей нужно переждать зиму в Лазурном.
— Переждать зиму?! — у Ирины сорвался голос.
Она слушала про Лазурное, а перед глазами возникала совсем другая картина: троих детей сажают в служебную машину с надписью «Социальная служба». Старшая Валерия смотрит исподлобья, настороженно, как маленький зверёк. Никита стискивает в руках замызганного игрушечного динозавра. Максима несёт на руках чужая женщина. Переждать зиму! А их мать выбрала море и собственную шкуру.
Через несколько дней Ирине позвонила инспектор по делам детей, которая занималась этим делом. Голос у женщины был хрипловатый, прокуренный, усталый. Представилась она Татьяной Павловной.
— Извините, что тревожу. Вы ведь сестра Натальи, правильно? — уточнила она.
— Да, — настороженно ответила Ирина, уже внутренне сжимаясь: сейчас снова начнут уговаривать, давить, просить.
— Ситуация, скажем так, неприятная, — Татьяна Павловна явно подбирала слова. — Детей мы изъяли, документы оформили. Но появилась проблема. Старшая, Валерия, уже успела натворить дел в центре. У воспитательницы телефон украла, потом пыталась сбежать. Нашли её возле старых гаражей: у прохожих выпрашивала деньги «на хлебушек». Врёт мастерски, взрослые аферистки позавидуют. Никита тоже совсем тяжёлый: забивается в угол и молчит, врачи подозревают задержку психического развития. Похоже, последствия того, что отец регулярно поднимал на него руку. Младший сейчас в больнице с бронхитом, но уже поправляется. Такой крепенький малыш, славный.
— Понятно, — холодно сказала Ирина. — Только при чём здесь я? Моё решение не изменилось. Я не могу их взять. У меня нет ни ресурсов, ни денег, ни сил.
— Да подождите вы, никто вас силком в опекуны не записывает, — хмыкнула инспектор. — Я по другому поводу. Валерия, старшая девочка, просит с вами встретиться. Просто поговорить. Она тут всем уже нервы вытянула, а сегодня подошла ко мне и говорит: «Тётя Таня, позвоните тёте Ирине. Я ей кое-что скажу, и она меня заберёт». Она почему-то уверена, что вы — её последний шанс. Может, приедете? Ей десять лет, но она уже такая битая жизнью, что страшно смотреть. В голове у неё смесь надежды, злости и недоверия ко всему миру. Я вас очень прошу, по-человечески: поговорите с ней. Ей нужен хоть какой-то якорь.
Ирина согласилась. Почему — сама толком не поняла. Может, потому что слова «и она меня заберёт» больно царапнули по месту, о котором она старалась не думать. А может, ей захотелось посмотреть в глаза этой маленькой лгунье и воровке, чтобы окончательно убедить себя: она поступает правильно. Сказать прямо: «Нет, Валерия, я тебя не заберу. Ваша мать вас предала, а мы не обязаны разгребать её жизнь». Но вслух Ирина сказала, что приедет. Выбрала выходной, чтобы Сергей остался дома с мальчишками, и отправилась в центр.
Здание оказалось неожиданно чистым. Даже слишком. Не было грязи, криков, облупленных стен, которых Ирина почему-то ждала. Но от этой чистоты становилось ещё тоскливее: всё вокруг казалось стерильным, казённым, обезличенным. Будто здесь не живут дети, а временно отбывают срок.
Валерию привели в небольшую комнату для встреч. Внутри стояли стол, два стула и окно с решёткой. Девочка выглядела младше своих десяти: маленькая, костлявая, с торчащими ключицами под тонкой футболкой. Русые волосы, спутанные и явно давно толком не мытыее, были кое-как стянуты в хвост на затылке. Но сильнее всего Ирину ударили её глаза. Совсем не детские. В них плескалась взрослая, звериная настороженность, такая плотная и колючая, что Ирине стало не по себе.
— Здрасьте, тёть Ир, — бросила Валерия и с вызывающей небрежностью плюхнулась на стул напротив.