Телефон зазвонил в четверг, когда на часах было около половины восьмого вечера. Я как раз домывала кастрюлю после ужина. Мама обычно набирала именно в это время: она прекрасно знала мой распорядок — в шесть заканчивается смена, потом примерно час на дорогу, и к половине восьмого я уже успеваю что-нибудь разогреть и сесть за стол. Я вытерла мокрые руки кухонным полотенцем и ответила.
— Ты уже дома? — спросила она.
— Дома. Ужинаю.
— Я быстро, надолго не задержу. Мы вчера с Никитой к нотариусу съездили. Всё оформили, дача теперь на него записана. Он тебе, наверное, уже сообщил?
Я опустилась на табуретку. На плите ещё тихо побулькивала вода, и я машинально повернула ручку конфорки.
— Нет, ничего он мне не писал. А что я должна была на это сказать?
— Да ничего, — голос у мамы сразу стал мягче и осторожнее, словно она заранее ждала, что я вспыхну. — Я просто решила поставить тебя в известность. Ты же сама понимаешь, ему сейчас нужнее. У него ремонт, ребёнок растёт. А у тебя работа есть, квартира есть. Ты ведь сама говорила, что тебе на дачу ездить некогда.
Это действительно были мои слова. Только сказаны они были лет восемь назад, когда я ещё сидела в регистратуре и хваталась за любую подработку, лишь бы закрыть долги, которые тогда висели на мне тяжёлым камнем. Теперь мне пятьдесят четыре. Я работаю машинистом котельной, сутки через трое, и при желании могла бы ездить туда хоть каждую неделю. Но мама всегда запоминала только то, что удобно было ей.
— Мам, ты вправе распоряжаться дачей как считаешь нужным, — сказала я ровно. — Это ваше с папой имущество. Вы его наживали, тебе и решать.
— Папа тоже хотел бы, чтобы она досталась Никите, — поспешно вставила мама. — Он за него больше всех волновался.
Вот папу она приплела напрасно. Отец, пока был жив, не раз повторял, что дача должна остаться общей, чтобы мы с братом делили всё поровну и потом никто ни на кого не держал зла. Но спорить я не стала. Смысла не было. Когда мама уже выбрала Никитину сторону, она переставала слышать кого угодно, даже папу.
— Ладно, мам. Значит, пусть будет Никите.
— Ты не обиделась? — в её голосе прозвучало такое облегчение, что она даже не попыталась его спрятать.
— Нет. Это твоё решение.
— Ну и хорошо. Тогда ты в субботу приедешь? Надо огород перед зимой перекопать. Никита обещал, но у него там какая-то проверка на работе. А я одна не осилю, спина совсем не та.
Я посмотрела на свои ладони. Они ещё были влажные после воды. И вдруг внутри стало удивительно тихо, будто что-то наконец встало на своё место.
— Нет, мам. Я не приеду.
— Почему? — она удивилась по-настоящему. — Ты же только что сказала, что не сердишься.
— Я и не сержусь. Просто дача теперь Никитина. Вот пусть он её и копает.
Мама замолчала. В трубке было слышно, как у неё на фоне работает телевизор: какой-то женский голос обстоятельно рассказывал про уход за комнатными цветами. Потом мама негромко кашлянула.
— А я здесь при чём? — спросила она уже тише. — Я ведь тебя прошу не для него, а для себя. Я тоже там бываю.
— Мам, ты оформила дачу на него, — произнесла я медленно, чтобы каждое слово дошло. — Значит, и заботы теперь его. Я к этой земле больше отношения не имею.
— Как тебе не совестно, — сказала мама. — Я же не чужая какая-нибудь, я родная мать.
— Мне не стыдно. Просто мне больше не хочется работать на чужом участке. Извини.
Я нажала кнопку сброса. У мамы телевизор ещё несколько секунд продолжал вещать про комнатные растения — она, видно, не сразу убрала телефон от уха.
На другой день, ближе к обеду, позвонила Валерия, моя бывшая коллега. Мы с ней иногда перекидывались сообщениями — без особой причины, просто узнать, как жизнь. Валерия работала медсестрой в детской поликлинике, постоянно ворчала на врачей, на родителей, на бесконечную беготню, но я знала: без этой суеты она бы быстро заскучала.
— Мне твоя мама звонила, — заявила она без всякого вступления.
— Уже успела? — Я стояла возле котла и проверяла уровень воды, поэтому пришлось переложить телефон в другую руку.
— Не «уже», а минут тридцать назад. Спрашивала, всё ли у тебя нормально, не случилось ли чего. Говорит, ты отказалась ей помогать. Это правда?
— Валерия, мама переписала дачу на моего брата. Полностью. После этого позвала меня копать огород. Я сказала, что не поеду. Что в этом странного?
Валерия на несколько секунд притихла.
— Слушай, но ты же всегда ей помогала. Может, не стоило так резко? Она уже немолодая, переживает. Приехала бы, поговорили спокойно.
— О чём именно? О том, что я должна пахать на земле, которая теперь принадлежит Никите? Или о том, что сам Никита и пальцем не шевельнёт, потому что мама вечером ему позвонит и скажет: не приезжай, Дарья всё сделает?
— Но ты ведь и правда всегда всё делала, — тихо заметила Валерия.
И тут она попала прямо в больное место. Потому что так и было: я делала всегда. В прошлом году, в позапрошлом, и пять лет назад тоже. Мама просила приехать посадить картошку — я ехала. Нужно было покрасить оконные рамы — я снова ехала. Когда отец заболел и за ним потребовался постоянный уход, я моталась через день: привозила чистое бельё, лекарства, продукты. Никита в те годы неизменно был занят. То у него завал на работе, то жена беременна, то вторая ипотека давит. Мама каждый раз находила объяснение, почему с него спрос меньше.
— Валерия, я вымоталась, — сказала я наконец. — Не руками, не спиной. Я устала быть человеком, которого вспоминают, когда надо что-то сделать, и забывают, когда решается что-то важное.
— То есть ты считаешь, что мать тебя не ценит?
— По-своему ценит. Только выбор она всё равно сделала в пользу брата. Значит, теперь пусть он и помогает.
— А если она заболеет? — спросила Валерия. — Ты же всё равно поедешь.
Я замолчала. Если мама заболеет, я, конечно, поеду. Даже без лишних разговоров. Но сейчас речь была не о болезни и не о беспомощности. Речь была о грядках.
— Поеду, — честно ответила я. — Но это совсем другая история.
Валерия ещё немного помялась, потом спросила, как мне новая смена, и под конец стала рассказывать о своих делах в поликлинике.