Оказалось, у них снова урезали ставки, потом разговор как-то сам собой иссяк, и мы распрощались.
Ближе к вечеру набрал Никита. Я как раз устроилась на диване и смотрела сериал про следователя. Сначала даже тянуться к телефону не захотела, но потом решила: пусть уж выскажется. Брат, как обычно, начал не с главного. Поинтересовался моими делами, работой, спросил, не мёрзну ли я в котельной. Я отвечала сухо, короткими фразами. Его манеру я знала давно: сначала пустые вопросы, а потом плавно выруливает к тому, что ему на самом деле нужно.
— Слушай, — наконец произнёс он, — мама сказала, что ты вроде как обиделась.
— Она всё поняла по-своему. Я не обиделась.
— Тогда почему в субботу ехать не хочешь?
Я сидела, поджав под себя ногу, и краем глаза продолжала смотреть в экран. Надо было поставить сериал на паузу, но я даже не шевельнулась.
— Никита, дача теперь оформлена на тебя. Вот ты и занимайся.
— Я не могу, у меня смена, — сказал он и замолчал, будто на ходу подбирал следующую отговорку.
Я невесело усмехнулась. «У меня смена». Словно я сама не знаю, что такое работа по сменам. Просто Никита привык: если у него смена, это железная причина, а если у меня — значит, можно как-нибудь выкрутиться.
— К тому же это мама просит, — добавил он. — Не для меня же. Она просит помочь ей самой.
— А почему бы тебе не нанять кого-то? — спросила я. — В посёлке полно людей, которые за тысячу двести гривен весь огород перекопают.
— Да ну, это совсем не то. Чужой человек тяп-ляп сделает.
— Так приедь и проследи. Дача ведь твоя.
В трубке послышалось сердитое сопение. Я прекрасно знала этот звук: Никита всегда так дышал, когда не находил, что возразить, и начинал злиться.
— Дарья, ну ты прямо как ребёнок, честное слово. Подумаешь, переписали дачу на меня. И что изменилось? Ты раньше что, из-за документов копала? Ты же маме помогала.
— Вот именно, Никита. Раньше. Пока это место считалось общим, я приезжала, вкладывалась, работала. А теперь это уже твоё имущество.
— Так приезжай отдыхать, — в его голосе появилось раздражение. — Тебя оттуда никто не гонит.
— Большое спасибо за приглашение. Я подумаю.
Он, кажется, собирался ещё что-то добавить, но я не дала разговору затянуться. Попрощалась и отключилась.
На следующий день у меня была смена. В котельной я дежурила одна, день выдался тихий: смотри за давлением, контролируй температуру, записывай показания. В такие часы мыслей в голове становится слишком много. Я ходила от котла к щитку, проверяла датчики и всё прокручивала недавний разговор с братом.
«Приезжай отдыхать». Хорошая формулировка. Только мамина дача никогда не была местом, где лежишь в гамаке и пьёшь чай. Отдых там начинался с мытья полов после зимы, вытряхивания ковров, чистки насоса, если он забился, и разборки шкафов. Потом обязательно появлялось мамино: «Ой, помоги грядку вскопать», «Ой, забор перекосило», «Ой, картошку надо окучить». И всё — никакого отдыха. Ты уже не гость, а бесплатная рабочая сила. И ладно бы, если бы дача оставалась нашей общей. Но теперь получалось: приезжай и обслуживай чужую собственность.
Ещё на прошлой неделе я пообещала маме забрать из подвала банки с огурцами, которые она закатывала летом. Теперь сидела и думала, ехать или нет. С одной стороны, обещание есть обещание. С другой — после всех этих разговоров внутри всё неприятно сжалось.
В итоге решила всё-таки съездить в субботу. Раз сказала, значит, заберу. Но только банки. Без грядок, земли и уговоров. В пятницу утром позвонила маме и предупредила, что буду к одиннадцати.
— С грядками поможешь? — сразу, с надеждой в голосе спросила она.
— Нет, мам. Я только за банками.
Она тяжело вздохнула и сказала, что банки, конечно, стоят, никуда не денутся. Но по голосу было понятно: моё решение ей совсем не понравилось.
В субботу утром я поехала на дачу. Мама сама открыла калитку, внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Потом пошла рядом до крыльца, начала спрашивать, как я доехала, что на работе, не устала ли. Я отвечала коротко, без лишних подробностей.
В доме тянуло сыростью. Осень уже подходила к концу, оставались последние недели перед тем, как мама окончательно переберётся в город. На столе стояла миска с яблоками, возле печки на полу — таз с водой, в котором плавала тряпка.
— Ты уж не сердись, у меня тут не убрано, — сказала мама таким тоном, будто я приехала с проверкой.
— Я за банками. Покажи, где они стоят.
Мама повела меня в подвал. Я спускалась следом по шатким ступенькам, держась рукой за стену, и смотрела ей в спину. За последний год она заметно похудела, но двигалась всё ещё быстро, уверенно, привычно командовала и подсказывала, куда поставить ногу.
— Вот здесь десять банок. Помидоры в этом ящике, огурцы — в том. И лечо я тебе тоже положила.
— Спасибо.
Я подняла коробку и вынесла её наверх. Мама вышла следом, присела на крыльцо и посмотрела на огород. По краям земля уже схватилась морозцем. Конец ноября всё-таки.
— Зря ты всё-таки не останешься копать, — тихо произнесла она. — Сейчас бы вдвоём быстро управились.
Я поставила коробку прямо на траву и выпрямилась.
— А где Никита?
— У него же смена. Я тебе говорила.
— И что, теперь у него всегда будут смены? А грядки сами себя вскопают до темноты? Или соседи придут?
Мама ничего не ответила. Я вынула из кармана перчатки и начала перекладывать банки в сумку, чтобы было удобнее нести.
— Мам, я скажу один раз, — произнесла я спокойнее, чем чувствовала. — Я не злюсь. Но есть вещи, которые больше делать не собираюсь. Дача теперь Никиты. Значит, пусть он решает, как её содержать. Если тебе лично понадобится помощь — позвони, я приеду. Но копать землю на чужой даче я больше не буду.
— А если я прошу тебя как дочь?
— А если я отказываюсь как взрослый человек?
Мама подняла на меня глаза. Светлые, выцветшие, уставшие. И в них была не обида, а какая-то растерянность. Будто она вдруг увидела не дочку, которая всегда молча делает всё, что нужно, а отдельную взрослую женщину со своей волей.
— Ты всегда была сильной, — сказала она наконец.