— А он — нет, — продолжила мама почти шёпотом. — Без этой дачи он совсем не справится.
— Он и без неё прекрасно устраивался, — ответила я. — У Никиты две квартиры и три машины.
— Вторая квартира ещё в ипотеке, — поспешно возразила она.
— И что с того? Мне пятьдесят четыре, я живу в однушке, которую получила по программе переселения. Мне никто ничего не дарил и не переписывал. Но почему-то именно я всё время должна подставлять плечо.
Мама отвела взгляд. Её пальцы начали мять край фланелевого халата. Этот жест я знала с детства: так она делала всегда, когда хотела что-то сказать, но не находила нужных слов.
— Ну хорошо, — произнесла она наконец. — Поступай, как считаешь нужным.
В город я вернулась с банками и твёрдым ощущением, что сказала всё правильно. Но уже вечером, раскладывая на кухне огурцы, вдруг поймала себя на сомнении: а не слишком ли резко я всё оборвала? Маме-то каково? Она столько лет жила с уверенностью, что любой сложный вопрос можно переложить на меня, а тут я взяла и отказалась.
На следующий вечер позвонила Валерия. Спросила, как прошли выходные.
— Съездила, банки забрала, поговорила с мамой, — сказала я. — Вот и всё.
— И как? Помирились?
— Не знаю. Я сказала ей прямо: дачей заниматься больше не стану. А она ответила: делай как знаешь. Теперь сижу и сама себя накручиваю.
— Из-за чего?
— Из-за того, что она так ничего и не услышала. В её голове это по-прежнему моя обязанность, а не Никиты. Дачу она оформила на него, а работать там должна я. Она даже мысли не допускает, что вместе с правом собственности переходят и заботы.
Валерия тяжело вздохнула.
— У меня свекровь такая же. Свёкор ещё жив, они оба при памяти, но квартиру уже переписали на младшую дочь. А ремонт в подъезде почему-то должна была организовывать я. Один раз сказала «нет» — на меня посмотрели так, будто я предательница.
— И чем закончилось?
— Ничем. Сказала — и сказала. Больше с этим ко мне не лезут.
Я лежала в темноте, слушала, как за окном завывает ветер, и никак не могла успокоиться. Ноябрь в тот год пришёл рано, сразу холодный и злой. Утром мне нужно было на смену в котельную, но разговор с Валерией всё крутился в голове.
В понедельник мама позвонила мне прямо на работе. Я как раз обходила участок, телефон дрожал в кармане спецовки, поэтому ответить сразу не смогла. Перезвонила позже, остановившись у окна. Во дворе носились голуби, ветер гонял по асфальту сухие листья.
— Ты сейчас на смене? — спросила мама.
— Да. Что-то случилось?
— Никита вчера приезжал. Сказал, ты на него из-за дачи обиделась. Дарь, я не понимаю. Он же тебе родной брат. Ты правда готова из-за какого-то участка семью развалить?
Я едва не усмехнулась. Развалить семью. Странное выражение. Разве семья — это только то, что удобно видеть ей? Что я разрушила? Просто перестала быть человеком, на которого можно молча сгрузить всё тяжёлое.
— Мам, семью рушит не тот, кто устал всё тянуть, — сказала я. — А тот, кто решает: одному достанется всё, другому — ничего, кроме обязанностей. Я тебя любить не перестала. Но таскать камни на чужой огород больше не буду. Прости.
На том конце снова повисла пауза. Потом мама произнесла уже тише:
— А можно я к тебе приеду? Поговорим нормально.
— Приезжай, конечно. Я не против.
Она приехала в четверг. К тому времени я успела вымыть полы, достать из морозилки пельмени и сварить их к её приходу. Мама вошла, поставила возле двери сумку с гостинцами — яблоки, пучок зелени, пачку чая, — сняла обувь и прошла на кухню. Села на табуретку, будто пришла не к дочери, а в какое-то учреждение.
Я налила ей чай в её любимую кружку — белую, с тонким синим ободком. Когда-то она сама подарила мне её на новоселье и сказала: «Пусть у тебя дома будет красивая посуда».
— Ты уж прости меня, — начала мама, не поднимая глаз от чашки. — Наверное, я правда поступила неправильно.
— Ты имела право распоряжаться своим имуществом.
— Нет, я не об этом. Не подумай. Я о том, что надо было хотя бы с тобой поговорить. Всё как-то быстро завертелось. Никита сказал, что нужно срочно оформлять, а я… я согласилась.
— Почему срочно?
— Не знаю. Он сказал, для какой-то справки надо. Для банка. Будто дача может помочь.
Я села напротив и подвинула к ней вазочку с печеньем.
— Мам, ты сама в это веришь? Что ему для банка понадобилась именно дача? Это же не квартира. Под такой залог ему серьёзных денег всё равно не дадут.
Мама подняла глаза. По лицу было видно: раньше она об этом даже не задумывалась.
— Он сказал — поможет. Я в этих делах не разбираюсь.
— Теперь дача его. Значит, пусть он и разбирается. А ты не обязана из-за этого надрываться.
Она сделала глоток и сразу поморщилась.
— Горячий.
— Пусть немного остынет.
Мы сидели на кухне, за окном постепенно темнело. Мама рассказывала о посёлке, о соседях, о том, что яблоки в этом году пошли мелкие, зато картошка уродилась хорошая. Я слушала, иногда кивала, поддакивала. Всё будто стало почти как раньше — ровно до той минуты, пока она снова не свернула к тому же самому.
— Я всё равно не понимаю, — сказала она вдруг. — Почему ты так упёрлась из-за этих грядок? Приехала бы, помогла. Тебе что, тяжело?
— Не тяжело, — ответила я. — Я просто не хочу.
— Вот! — мама резко поставила кружку на стол. — Не хочешь! А я, может, тоже не хочу. Но надо же. Огород нужно укрыть, иначе всё вымерзнет. Разве тебе землю не жалко?
— Мам, это уже не моя земля. И не твоя. Это земля Никиты. Пусть ему и будет жалко.
Она умолкла. Долго сидела молча, глядя в потемневшее окно. Потом спросила:
— А если бы я дачу на тебя оформила, ты бы сейчас поехала копать?
Я не стала отвечать сразу. Подумала честно.
— Да, — сказала я. — Поехала бы.
— Вот видишь, — произнесла мама так, будто наконец нашла главное доказательство.
— Вижу, — спокойно сказала я. — Только ты оформила её на Никиту. Значит, пусть Никита и копает.
Вечером мама собралась домой. Я вызвала ей такси, помогла надеть пальто и положила в пакет оставшиеся пельмени.