На пороге мама вдруг задержалась, крепко притянула меня к себе и коснулась щекой моей щеки. Кожа у неё была холодная, с лёгким запахом ночного крема. Я тоже обняла её — не через силу, по-настоящему.
— Ты всё равно ещё обдумай, — сказала она, уже переступая через порог. — Может, мы зря всё так остро восприняли.
— Обдумаю, мам.
Хотя обдумывать там было уже нечего. Решение внутри меня стояло твёрдо, как закрытая дверь.
На другой день набрал Никита. Говорил он непривычно мягко, даже как будто виновато.
— Даш, ну зачем ты так? Мама теперь вся на нервах.
— Я это поняла.
— Давай по-человечески договоримся, — продолжил он. — Приедешь, поможешь с огородом, а я тебе переведу за это деньги. Ну, как за работу.
Я как раз поднималась по лестнице из магазина. В одной руке тянул вниз пакет с молоком и хлебом. От его предложения меня так передёрнуло, что я несколько секунд просто молчала, не находя слов.
— Никита, не унижайся, — сказала я наконец. — Ты мне не начальник и не наниматель.
— А как тогда тебя попросить?
— Никак. Не проси.
В трубке повисла пауза.
— То есть вообще помогать не будешь?
— Не буду.
— Ясно. Понял.
Он отключился первым. Я вошла в квартиру, убрала молоко в холодильник и опустилась на диван прямо в пальто. Внутри не было ни злости, ни облегчения. Только какая-то ровная пустота. Такая бывает после тяжёлой смены: сил уже нет, всё необходимое сделано, и даже думать не хочется.
К вечеру мама написала: «Никита сказал, что найдёт мужиков из посёлка. За пару дней всё перекопают». Я посмотрела на сообщение и уже набрала было: «Вот и хорошо», но стёрла. Телефон отложила в сторону и принялась гладить бельё.
Спустя неделю она снова позвонила. В тот момент я сидела после работы в кафе с Мариной — мы иногда встречались, когда совпадали свободные вечера. Марина работала бухгалтером в водоканале и умела слушать так, что рядом с ней не нужно было притворяться бодрой. Я извинилась, взяла телефон и вышла на улицу, чтобы не говорить посреди зала.
— Дарья, ты на выходных в ноябре не приедешь? — спросила мама. — Я пирог испеку.
— А что нужно сделать?
— Ничего не нужно. Просто приезжай. Никита с семьёй тоже собираются. Может, выберемся куда-нибудь все вместе.
— Мам, у меня смены. Если будет окно — заеду.
— Ты всё ещё злишься?
Я помолчала. Злости как таковой уже не было. Не та злость, которая кипит и просится наружу. Просто между нами что-то сдвинулось, и вернуть это на место было невозможно.
— Я не злюсь, — ответила я. — Просто занята.
— Ладно. Тогда я ещё позвоню.
Когда я вернулась за столик, Марина подняла на меня глаза поверх чашки.
— Мама?
— Она.
— Снова про дачу?
— Почти. Зовёт приехать в ноябре.
— Поедешь?
— Не знаю. По графику посмотрю.
Марина медленно размешала сахар и сделала глоток.
— А тебе не кажется, что она проверяет? Мол, вдруг ты уже остыла и всё опять станет как раньше.
— Пусть проверяет, — сказала я. — У меня теперь всё не как раньше.
Я произнесла это уверенно, но сама понимала: до конца честной не была. Обида никуда не делась. Она просто ушла глубже, затаилась. Снаружи — тишина, а тронь — и сразу ледяная вода. Я снова и снова вспоминала тот разговор у нотариуса, мамин голос и это её: «Ему нужнее». Вспоминала и папины слова: «Дети, дача должна быть общей, что бы ни случилось». Когда он говорил это, я не придала значения. А теперь фраза будто выжглась внутри.
И ещё перед глазами стоял прошлый сентябрь. Я тогда одна переворачивала землю под зиму, таскала вёдра, выдирала сухие стебли, пока в пояснице не щёлкнуло так, что дыхание перехватило. Никита приехал только на следующий день. Осмотрел грядки, сказал: «Нормально сделала», выпил чай и уехал. А я потом трое суток лежала с компрессом и не могла нормально подняться с кровати.
Мама, конечно, этого не удерживала в памяти. У неё была своя удобная картина: дочь, которая всегда любила возиться с землёй, и сын, которому эта земля теперь нужнее. А то, что именно я из года в год приводила участок в порядок, копала, чистила, поднимала эту тяжёлую землю, — это будто происходило само собой.
Через две недели я всё-таки поехала на дачу. Не потому, что мама звала. Просто ночью долго не могла уснуть, а утром встала, оделась и поехала на электричку. День был выходной, небо низкое, серое. В вагоне пахло мокрой тканью, чужими зонтами и остывшим табаком. На своей станции я вышла и пошла вдоль леса по размытой дороге. Ветер крутил жёлтые листья, откуда-то тянуло дымом и влажной прелью.
Мамы на месте не оказалось. Калитка висела на замке. Я прошла вдоль забора, обогнула участок и остановилась, держась за холодные доски. Грядки стояли нетронутые. Значит, Никита так никого и не нашёл. Или нашёл, но договорённость рассыпалась. Земля уже схватилась плотной коркой, и до первого снега оставалось совсем немного.
Я долго смотрела на этот огород. Потом развернулась и пошла обратно к станции. Поясницу неприятно тянуло — то ли от сырости, то ли от воспоминаний.
По дороге я позвонила маме.
— Ты где? — сразу спросила она.
— На дачу заезжала. Хотела посмотреть забор.
— Зачем?
— Не знаю. Так вышло, мимо была.
— А почему не зашла? Я в город уехала, но могли бы встретиться.
— В другой раз.
В электричке я села у окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. И вдруг внутри стало спокойно. По-настоящему спокойно. Впервые за много дней я ясно почувствовала: я поступила правильно. Не из-за участка. Не из-за грядок. Из-за самой себя.
Вечером мама снова набрала. Сначала спросила, нормально ли я добралась. Я сказала, что всё хорошо. Потом она ненадолго замолчала и вдруг произнесла:
— Знаешь, я сегодня Никите сказала, что огородом он будет заниматься сам. И забором тоже.
— И что он ответил?
— Сказал, что после Нового года решит. Может, кого-нибудь наймёт.
— Ну и хорошо.
— Ты только не думай, что я его заставляла. Я сама поняла, что было неправильно.
Я лежала в темноте и держала телефон у уха. В груди стало тихо-тихо, будто кто-то убавил звук.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, доченька.
Я положила телефон рядом и закрыла глаза. За окном шуршал ветер. Завтра снова смена. Грядки так и остались неперекопанными, но теперь это уже была не моя обязанность. И впервые за много недель я уснула без тяжести на сердце.