Через минуту из комнаты загудел телевизор — нарочито громко, почти на весь дом. Андрей включил его так, будто звук мог заменить разговор и поставить между нами бетонную перегородку.
Я осталась у мойки, не двигаясь, и смотрела на конверт. Триста двадцать тысяч гривен. Моя зарплата за целый год — полностью, до последней гривны. Год бесконечных входящих и исходящих, журналов регистрации, печатей, подписей, папок. А Мария получила эти деньги одним росчерком и, похоже, тут же вычеркнула их из памяти.
Той ночью я долго лежала без сна, уставившись в темноту. Триста двадцать тысяч — это тот самый кредит, где Андрей выступил поручителем. Но ведь Мария сказала: «много». И ещё: «дача закрыла бы часть». Восемьсот тысяч гривен — всего лишь часть. Триста двадцать тысяч — ещё один кусок. Тогда какая сумма там на самом деле?
На работе я отвечаю за входящую корреспонденцию: принимаю, сортирую, регистрирую, ищу, подшиваю. Видимо, это уже профессиональная привычка — я не умею просто слушать и забывать. Если есть сведения, я невольно начинаю складывать их в систему.
Вот я и стала складывать.
Выяснилось, что считать не так уж трудно. Достаточно было внимательно слушать и фиксировать.
Светлана Игоревна сама, даже не замечая, подбрасывала мне цифры. Почти каждый её звонок приносил новую подробность. То: «Марии срочно нужно сто двадцать тысяч гривен, там микрозайм горит». То: «До пятницы надо сорок восемь тысяч, иначе проценты набегут». То вдруг: «Ещё одна контора названивает, требует сто шестьдесят тысяч».
Я стала записывать всё в блокнот: дата, сумма, кому задолжала. Через месяц места на страницах уже не осталось, и я перенесла записи в таблицу на компьютере. Делопроизводительская привычка: любая информация должна быть упорядочена, иначе она превращается в шум.
В апреле Светлана Игоревна пригласила нас на воскресный обед. Сказала так легко, будто речь шла о простых семейных посиделках: «Ничего особенного, просто соберёмся». Мы пришли с Андреем. Мария тоже появилась — с новой бежевой сумкой, украшенной золотистой фурнитурой. В брендах я не разбираюсь, но уже дома Андрей мимоходом сказал, что такая стоит около шестнадцати тысяч гривен.
Шестнадцать тысяч. При шести микрозаймах.
За столом Светлана Игоревна разливала борщ и поддерживала обычную беседу. Сначала обсудила погоду, потом соседку, затеявшую ремонт. А затем, будто между делом, где-то между горячим и компотом, произнесла:
— У Ольги ведь дача есть. Стоит себе, травой зарастает. А Марии помочь — жалко. Не по-родственному это как-то.
Я подняла на неё глаза. Но смотрела она не на меня — на Андрея. И на его лице снова появилось то выражение, которое я уже успела выучить: виноватое, с опущенными уголками губ, будто он заранее просил меня не начинать. Он ждал, что я промолчу.
Я и промолчала.
Зато всю дорогу домой ладони у меня были влажные, и руль скользил под пальцами. Я сжимала его так сильно, что кисти свело. До дома ехать было восемь минут. За эти восемь минут мы не сказали друг другу ни слова.
Вечером я открыла страницу Марии в соцсетях. Профиль был публичный, закрывать она ничего не стала. За последние полгода — фото в новой шубе с подписью: «Подарок себе любимой». Ресторан с подружками: «Я это заслужила». Маникюр, ресницы, косметолог. Поездка в Турцию в ноябре — «лечить нервы».
Я выписывала всё, чему можно было хотя бы примерно назначить цену. Шуба — от сорока тысяч гривен. Пять дней в Турции — около двадцати восьми тысяч. Ресторан — примерно тысяча двести–тысяча шестьсот за вечер, а ходила она туда не реже раза в неделю. Ногти и ресницы — каждые две-три недели.
Потом позвонила Кристина — наша общая знакомая, с которой мы лет пять назад вместе ходили на курсы вождения. Она работала в салоне связи недалеко от дома Марии.
— Ольга, ты в курсе, что Мария у нас телефон в рассрочку брала? — спросила она. — Ни одного платежа не внесла. Теперь коллекторы в салон звонят, ругаются, что ей вообще оформили.
Я уточнила сумму.
— Да там вроде мелочь — двадцать четыре тысячи гривен. Только, говорят, у неё таких историй штук шесть. Везде рассрочки, микрозаймы, долги.
Шесть. Шесть микрозаймов. Плюс банковский кредит на триста двадцать тысяч гривен, по которому мой муж стал поручителем. Плюс суммы, которые Светлана Игоревна сама проговаривала в телефонных разговорах.
В тот же вечер я села за стол и свела всё в одну таблицу. Отдельно — подтверждённые суммы: те, что слышала лично, видела в документах или узнала от конкретных людей. Отдельно — предполагаемые расходы по её публикациям и косвенным данным.
В итоге получилось один миллион восемьсот восемьдесят тысяч гривен. Погрешность — примерно восемьдесят тысяч в любую сторону.
Я распечатала таблицу на рабочем принтере в двух экземплярах. Один положила в ящик стола. Второй убрала в сумку.
Зачем именно — тогда я ещё не понимала. Но внутри было твёрдое ощущение: этот лист мне понадобится.
Я попыталась снова поговорить с Андреем. Без упрёков, без крика, спокойно. Просто положила перед ним таблицу.
— Андрей, посмотри. Почти два миллиона гривен. Дача эту дыру не закроет. Даже близко.
Он скользнул глазами по листу и тут же отодвинул его в сторону.
— Откуда ты всё это взяла?
— Посчитала. По тем суммам, которые твоя мать сама мне называла.
— Ты теперь чужие деньги считаешь?
— Я считаю долги людей, которые хотят продать мою дачу.
Андрей поднялся из-за стола.
— Я не собираюсь это обсуждать.
Дверь в комнату закрылась тихо, без хлопка. И от этой тишины стало ещё тяжелее. Ссора — это хотя бы разговор. А тихо закрытая дверь — уже стена.
Таблица пригодилась куда раньше, чем я могла предположить.