Она словно подбиралась незаметно, заходила с тыла, оставляя после себя чувство вины и растерянности. Для окружающих Марина Сергеевна оставалась почти святой: заслуженная учительница на пенсии, добрая женщина, которая, как она сама любила говорить, «всю себя положила на детей». Но стоило двери нашей съёмной квартиры закрыться, как эта кроткая пенсионерка превращалась в единоличную правительницу маленького государства.
Первый тревожный сигнал я услышала всего через пару недель после возвращения из свадебного путешествия. В тот вечер я решила порадовать Дмитрия: запекла утку с яблоками и розмарином по рецепту, который привезла из поездки во Францию. Дмитрий ел с таким удовольствием, что я даже смущалась. Он нахваливал блюдо, целовал мне пальцы, смешно щурился и говорил, что женился на волшебнице.
А ближе к одиннадцати позвонила его мать. Из телефона потёк её мягкий, тягучий, почти сонный голос:
— Алиночка, милая, не могу уснуть, всё думаю о вас. Димочка сказал, что ты утку готовила. Деточка, ну разве можно мужчину вечером кормить таким тяжёлым жирным мясом? У него ведь ещё со школы желудок слабый, склонность к гастриту. А розмарин зачем? Он давление поднимает. Мужчине нужна нормальная, привычная еда: котлетка, картофельное пюре, лёгкий супчик на курином бульоне. Завтра заеду, привезу тебе хорошие контейнеры и научу, как правильно фарш делать.
Я тогда промолчала. Проглотила обиду, вежливо поблагодарила, даже улыбнулась в трубку, будто она могла это увидеть. Убеждала себя: мать волнуется за единственного сына, ничего страшного. Просто надо быть терпимее, дать нам всем привыкнуть друг к другу.
Терпение — одно из самых коварных качеств, которое с детства внушают женщинам как добродетель. Оно похоже на обезболивающее: тебе уже пилят кость, а ты всё ещё улыбаешься и уговариваешь себя, что нужно выдержать ещё чуть-чуть.
Постепенно, год за годом, Марина Сергеевна отбирала у меня мою же территорию. Она указывала, какое покрывало должно лежать у нас в спальне: «Зелёный успокаивает нервную систему Дмитрия, Алиночка, а твой синий его только угнетает». Она перебирала мои вещи в шкафу и неодобрительно вздыхала над каждой юбкой, которая казалась ей недостаточно длинной. Она звонила сыну по пять-шесть раз за день, и Дмитрий, взрослый мужчина тридцати двух лет, начальник отдела, докладывал ей как школьник: что ел, надел ли шарф, не промочил ли ноги.
Иногда, когда она переходила совсем уж явную границу, он пытался что-то возразить:
— Мам, ну Алина ведь старается…
Но стоило Марине Сергеевне тяжело вздохнуть и произнести своим трагическим голосом: «Да, конечно, старая мать уже никому не нужна, можете сразу выбросить меня на свалку», — как Дмитрий моментально сдавался.
— Хорошо, мамочка, не расстраивайся. Прости. Ты права, сделаем, как ты сказала.
Я разговаривала с ним. Не раз, не десять — сотни раз. Садилась напротив, брала его ладони в свои, старалась говорить спокойно, без упрёков:
— Дмитрий, мы с тобой отдельная семья. У нас должны быть личные границы. Твоя мама не может открывать нашу дверь своим ключом в субботу в восемь утра.
Он улыбался снисходительно, будто я капризничала из-за пустяка, целовал меня в кончик носа и отвечал:
— Алиночка, у неё, кроме меня, никого нет. Отец ушёл, когда мне было пять лет. Она всю жизнь посвятила мне. Ну прояви ты женскую мудрость, промолчи. Тебе что, трудно?
Трудно мне было не промолчать. Трудно было дышать. Потому что я всё яснее понимала: в нашей спальне, за нашим столом, в каждом нашем разговоре незримо сидит третий человек.
А потом умер дедушка Николай.
С его уходом у меня будто вынули изнутри опору. Он был моим внутренним каркасом, моей защитой от любого хаоса. Высокий, седой, с руками, пахнущими деревом и лаком, он до последних дней что-то мастерил на балконе — вырезал из липы смешных птиц, шлифовал крошечные фигурки, аккуратно сдувал стружку. Когда мне было плохо, дед не учил жизни и не читал морали. Он ставил на стол огромную кружку какао, щедро бросал туда маршмеллоу, усаживал меня в своё потёртое кожаное кресло и вслух читал Жюля Верна. Я смотрела на его большие узловатые руки инженера и верила, что пока они рядом, никакая беда меня не достанет.
В завещании всё было записано предельно ясно: квартира переходит Алине. Без оговорок и лазеек. Наверное, дед заранее чувствовал, что его нерешительный зять и жадная сваха когда-нибудь попытаются протянуть руки к тому, что им не принадлежит.
Первые шесть месяцев я почти не могла переступить порог той квартиры. Приезжала по воскресеньям, открывала дверь, заходила в пустую гостиную, садилась прямо на пол и плакала так, будто снова становилась маленькой девочкой. Дмитрий со мной ни разу не поехал.
— Алин, там запах старости и пыли, у меня от него сразу голова раскалывается, — отмахивался он, не отрываясь от очередного компьютерного турнира.
Но время всё-таки шло, и однажды я поняла: дедов дом не должен стоять мёртвым памятником боли. В нём снова должна появиться жизнь. Тогда я решила делать ремонт. Не безвкусный «евроремонт» с пластиковым блеском и гипсокартонными коробами, а аккуратное восстановление. Мне хотелось сохранить старый паркет, уложенный ёлочкой, расчистить и вернуть лепнину, заменить сгнившие трубы, полностью обновить проводку, сделать квартиру светлой, тёплой и живой.
Я вложила туда всё, что у меня было: силы, деньги, нервы, память, любовь. Каждые выходные, каждый вечер после работы я проводила среди пыли, мешков со строительным мусором и запаха краски. Я сама таскала образцы плитки и спорила с сантехниками.