Зато вы сейчас извиваетесь так, будто под ногами у вас не пол, а раскалённая сковорода.
— Пап… — едва слышно произнёс Илья, глядя на отца уже совсем иначе. — Это правда? Про Марину?
— Чушь! — Сергей Дмитриевич сорвался на крик и резко подался вперёд. — Она всё выдумала! Ненормальная баба, вот и всё!
— Нет, не выдумала, — вдруг прозвучал голос Ирины Павловны.
Она поднялась не сразу, будто собирала в себе остатки сил, но когда выпрямилась, в её лице появилась спокойная твёрдость.
— Я знаю о ней почти год, Сергей. Всё знала и молчала. Но теперь достаточно.
Сергей Дмитриевич раскрыл рот, собираясь что-то выпалить, однако слова застряли. Он переводил взгляд то на жену, то на сыновей, то снова на Ирину Павловну, и прежняя наглая уверенность осыпалась с него на глазах.
— Ирина, сядь, — наконец прохрипел он. — Это касается только нас двоих. Не надо при детях.
— То, что касается нас двоих, ты почему-то решал на Лесной, — ровно сказала она. — Дачу я продавать не буду. Согласия не дам. Ни в понедельник, ни потом. Никогда.
— Да куда ты денешься! — взорвался он, снова пытаясь вернуть себе привычную власть. — Я сказал — значит, так и будет! Я в этом доме главный!
— Вот именно здесь у вас и ошибка, Сергей Дмитриевич, — спокойно вмешалась Дарья. — Этот дом не ваша личная игрушка. Он нажит в браке, а значит, принадлежит вам и Ирине Павловне совместно. Без её подписи вы не сможете ни продать его, ни переписать, ни подарить. Хоть кулаком стол проломите. Закон не становится на сторону того, кто громче орёт.
Сергей Дмитриевич шумно втянул воздух, будто подавился.
— Ты… мелкая… — он запнулся, не находя нужного оскорбления. — Да я вас всех кормил! Всё здесь благодаря мне! Всё моё!
— Ваше здесь — разве что привычка командовать, — Дарья не отвела взгляда. — А дом принадлежит вам с Ириной Павловной поровну. Хотите покупать квартиру Марине на свои личные деньги — пожалуйста, это уже ваша совесть. Но семейное имущество трогать не позволим.
— Максим! — Сергей Дмитриевич резко обернулся к сыну. — Ты чего молчишь? Заткни свою жену! Ты мужчина или тряпка?
Максим поднялся из-за стола без спешки. Лицо у него было спокойное, но в этом спокойствии впервые не было мальчишеской покорности.
— Я мужчина, отец, — негромко ответил он. — Поэтому я рядом со своей женой. И с мамой.
— И я тоже, — сказал Илья, вставая следом. — Хватит делать вид, будто нас нет. Ты называл нас тенями, но мы живые люди.
Сергей Дмитриевич медленно оглядел их всех. В его глазах уже почти не было злости — только растерянность. Он слишком долго привыкал к тому, что его боялись. А теперь страх исчез, и под ним не обнаружилось ничего, на чём могла бы держаться его власть.
— Значит, все против отца, — процедил он. — Ну что ж. Живите как знаете. Без меня.
— Сергей, — устало сказала Ирина Павловна, — мы не против тебя. Мы против человека, который любовь измеряет дачей, а семью считает собственностью. Ты сам выбрал Марину. Вот и иди к ней. На Лесную, двенадцать. Ключи ведь у тебя есть.
— Вы… вы ещё пожалеете, — он дёрнулся, но голос сорвался и стал высоким, почти жалким. — Без меня вы пропадёте!
— Сергей Дмитриевич, — Дарья аккуратно сложила руки на столе и едва заметно улыбнулась, — мы уж как-нибудь справимся. Тем более вы столько говорили про тени… Так что не задерживайтесь. К ночи они всё равно становятся длиннее.
Он остался стоять посреди комнаты — большой, тяжёлый, но вдруг совершенно пустой. Казалось, он не понимал, куда деть руки, как удержать лицо, что делать с этим молчанием. А все просто смотрели на него и больше не отводили глаз.
Наконец Сергей Дмитриевич схватил со стола свои бумаги, скомкал край папки, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без привычного хлопка.
Ирина Павловна опустилась обратно на стул и выдохнула так глубоко, словно целый год держала воздух в груди.
— Спасибо тебе, Дарья, — сказала она почти шёпотом. — Одна я бы не смогла.
— Смогли бы, — Дарья придвинула к ней чашку. — Просто иногда нужно, чтобы кто-то рядом первым произнёс слово «нет». А дальше будет проще. Подадите в суд, он испугается потерять квартиру на Лесной и сам перепишет дом на вас.
— И что теперь? — спросил Илья.
— Теперь, — Дарья взяла чайник и стала разливать чай по чашкам, — будем жить. Тихо, нормально, без крика. И между прочим, пироги остывают. А холодные пироги — это бедствие куда серьёзнее любого свёкра.
За длинным столом, где ещё недавно было тесно и душно от чужой власти, вдруг раздался смех. Сначала тихий, осторожный, а потом настоящий. Смех всех вместе — впервые за очень долгое время.