— Выходите. Приехали.
Артём выключил зажигание и даже головы в нашу сторону не повернул. Так и остался сидеть, уткнувшись в экран телефона. Я взглянула на Виктора. Виктор — на меня. Потом мы оба молча посмотрели через стекло.
За перекошенным забором стоял старый дом. Правый край крыши заметно просел, крыльцо почернело и местами сгнило, в двух окнах на первом этаже зияли пустые проёмы без стёкол. Двор зарос бурьяном и лопухами почти по пояс.
Три года назад мы перебрались к Артёму. Он сам тогда позвал нас. Говорил: «Мама, папа, сколько можно тесниться в своей однокомнатной? У нас три комнаты, всем места хватит». Мы продали квартиру. Все деньги отдали ему — на ипотеку. Девятьсот двадцать тысяч гривен. Тогда он крепко обнял меня и прошептал: «Спасибо, мам. Теперь вы с нами. Навсегда».
Это «навсегда» закончилось через три года.
— Артём, — тихо сказала я. — Здесь же жить невозможно.
— Нормальное место, — он наконец оторвался от телефона и повернулся. — Дед Иван до восьмидесяти здесь прожил. Воздух чистый, тишина. Вам как раз полезно.
Дед Иван был отцом Виктора. Только до восьмидесяти он тут не жил. Он уехал из этого дома пятнадцать лет назад, когда ноги окончательно отказались его слушаться. С тех пор изба пустовала. Виктор наведывался сюда раз в год — просто убедиться, что крыша ещё не обвалилась. Она не обвалилась. Но назвать это жильём язык не поворачивался.
Артём достал из багажника два чемодана и поставил их прямо в траву.
— Я вам круп привёз. Консервы тоже есть. Газовый баллон на месяц хватит. Потом скажете — ещё привезу.
Виктор не ответил. Он вообще был человеком немногословным. За сорок лет брака я привыкла: мой муж больше говорит руками, чем языком. Строитель-отделочник, тридцать два года за плечами. Он смотрел на дом так, как врач смотрит на больного перед сложной операцией: спокойно, внимательно, с прикидкой.
— Ольга сказала, что так всем будет лучше, — Артём опустил взгляд.
Вот оно. Ольга сказала.
Три года я слышала эту фразу почти ежедневно. Ольга сказала, что телевизор у нас слишком громко работает. Ольга сказала, что от Виктора пахнет лечебной мазью. Ольга сказала, что я не так складываю тарелки в посудомойку. Ольга сказала, что её подругам неловко приходить, потому что «старики всё время в коридоре».
Каждый месяц я отдавала им шестнадцать тысяч гривен. Из нашей общей пенсии — двадцать тысяч восемьсот. Нам с Виктором оставалось четыре тысячи восемьсот на всё. И так три года. Шестьсот тысяч гривен. Плюс девятьсот двадцать тысяч за проданную квартиру. Больше полутора миллионов — вот цена их обещания «навсегда».
— Поживёте здесь, — произнёс Артём. — В городе вы нам мешаете.
Он сел обратно в машину. Я стояла возле забора, сжимая ручку чемодана. Слёз не было. Мне исполнился шестьдесят один год. Двадцать семь лет я проработала бухгалтером на заводе. Считать я умела хорошо. И в тот момент я всё уже посчитала.
Машина развернулась и уехала. За ней поднялась пыль, потом медленно осела.
Виктор поднял второй чемодан.
— Основание крепкое, — сказал он после паузы. — Стены ещё стоят. Крышу за пару недель перекрою, если шифер достану.
Я посмотрела на него. На большие ладони с застарелыми мозолями, которые не исчезли даже за пять лет на пенсии. На загорелую шею в глубоких складках. На ровный, спокойный взгляд.
— Ну что, — сказала я, — пойдём посмотрим, что там внутри.
В доме пахло влагой, пылью и старым деревом. Печь уцелела — Виктор проверил тягу и коротко кивнул. В большой комнате пол провалился в двух местах. На кухне потолок вздулся от протечек. Только маленькая комнатка оказалась сухой, и первую ночь мы устроились именно там. Прямо на полу, на матрасе, который я отыскала на чердаке и выбивала до тех пор, пока руки не начали звенеть от боли.
Я лежала в темноте и вспоминала.
Первый год у Артёма ещё можно было выдержать. Ольга улыбалась, называла меня «мама Надежда». Мы вместе готовили ужин. Я гладила ей блузки, потому что у неё вечно оставались складки. Она смеялась и говорила: «Мама Надежда, вы просто волшебница».
На второй год улыбки исчезли. Ольга начала запирать спальню на ключ, если мы проходили мимо. Прятала косметику в шкаф, словно я могла взять у неё помаду или крем. Однажды я услышала, как она сказала Артёму: «Они здесь как мебель. Старая мебель, которую вроде и выбросить жалко».
Мебель. Значит, я — мебель. Та самая, что варит борщ, моет полы и каждый месяц оставляет конверт с деньгами на тумбочке в прихожей.
На Новый год Ольга накрыла праздничный стол на шестерых. Пришли её подруги с мужьями. На столе стояли красивые тарелки, свечи, бокалы на тонких длинных ножках, вино. Нам с Виктором она вынесла два стула на кухню. Отдельно.
— Вам так будет удобнее, — сказала она. — Там будет громко, музыка, разговоры. Вы быстро устанете.
Я сидела на кухне и слушала, как за стеной смеются гости. Звенели бокалы. Артём что-то рассказывал, и все громко хохотали. Я нарезала оливье для нас с Виктором. Он ел молча, не поднимая глаз от стола.
Ровно в полночь я захотела выйти — хотя бы сына поздравить. Но дверь в гостиную оказалась закрыта. Я подошла к ней и остановилась.