За дверью раздалось дружное «ура», кто-то захлопал, засмеялся, снова звякнуло стекло. Я постояла ещё несколько секунд, словно ждала, что кто-нибудь вспомнит обо мне и откроет. Не вспомнили. Тогда я тихо отошла и вернулась обратно на кухню.
Виктор уже улёгся на раскладушку, отвернувшись к стене. Новый год. Полночь. За окном гремели салюты, разноцветные вспышки ложились на стекло, а мы с мужем сидели в чужом углу, за закрытой дверью, будто лишние люди. Внутри у меня не было ни злости, ни слёз — только какая-то глухая пустота.
На третий год это уже стало не ссорой, а настоящей войной. Ольга начала считать всё: сколько воды уходит, сколько света горит, сколько хлеба мы съели. Виктору она ставила таймер, когда он шёл в душ. Семь минут — и ровно на седьмой минуте стук в дверь: мол, хватит. Как-то раз она выбросила его старые домашние тапочки. Да, стоптанные, мягкие, привычные. Купила взамен новые, жёсткие. Виктор потом ходил с натёртыми до пузырей пятками, но ни слова ей не сказал.
Я пыталась говорить с Артёмом.
— Артём, так нельзя. Это же унижение.
Он только морщился:
— Мам, ну не начинай. Ольга старается порядок держать. Просто вы… привыкли иначе.
Иначе. Да, я привыкла иначе. Привыкла, что моего мужа не выталкивают из ванной по секундомеру. Что его вещи не летят в мусор без спроса. Что обо мне не говорят за дверью так, будто я старый шкаф, который мешает пройти.
Каждый месяц мы отдавали им сорок тысяч. Я складывала деньги в конверт, протягивала Ольге, а она забирала его так буднично, будто ей передали квитанцию. Ни благодарности, ни взгляда. Просто взяла — и ушла. Двенадцать конвертов за год. Тридцать шесть — за три года.
А потом Артём привёз нас в этот дом. Без нормальных окон, с прогнившим крыльцом и бурьяном выше пояса.
В ту первую ночь я лежала на старом матрасе под крышей и смотрела в чёрный потолок. Рядом ровно дышал Виктор. Он уснул сразу. У него так всю жизнь: лёг — и отключился. Строительная привычка. Завтра рано вставать, значит, надо спать.
А мне было муторно. Не из-за дома. Дом — это доски, стены, крыша. Всё это можно заменить, прибить, перекрыть, выровнять. Тошно было от другого. От собственного сына. От того, что я тридцать восемь лет растила человека, платила за его учёбу, тянула свадьбу, помогала с квартирой, а в итоге услышала без слов: живите где хотите, только не мешайте нам.
На рассвете я поднялась в пять утра. Нашла старый чайник на полке, отмыла его кое-как, растопила печь. Чайник оказался со свистком, и, что удивительно, свисток ещё работал — тоненько, надрывно, но работал.
Виктор вышел на крыльцо, долго смотрел на крышу, потом сказал:
— На крышу уйдёт недели две. Потом возьмусь за пол. После — окна. До холодов сделаем так, чтобы можно было жить.
— А на что? — спросила я.
Он повернулся ко мне спокойно:
— Надежда, я тридцать два года дома строил. Мне бы инструмент да материал. Руки у меня пока на месте.
Денег у нас оставалось двенадцать тысяч — месячная пенсия на двоих, уже без того самого конверта для Ольги. В деревне был маленький магазин: хлеб, крупы, соль, спички. В соседнем посёлке работала пилорама, и там всем заправлял мужик по имени Анатолий.
Виктор ушёл к нему утром, а вернулся только через три часа. И не один — с Анатолием.
— Шифер отдам почти по себестоимости, — сказал тот, осматривая дом. — Тут полдеревни пустует. Радость уже, что кто-то живой поселился. Поможем.
Первый месяц мы почти не спали. Часов пять за ночь — и снова за работу. Виктор вставал затемно и лез на крышу. Мне наверх нельзя было: колени уже не те. Зато внизу я таскала мусор, расчищала двор, скребла стены, отмывала всё, что ещё можно было отмыть. По вечерам садилась на табурет и в уме пересчитывала: что сделано, что осталось, на что хватит денег.
Крышу Виктор перекрыл за семнадцать дней. Не за обещанные две недели — три дня лил дождь, и работать было невозможно. Но он справился. Полностью. Анатолий дважды приезжал с племянником, помогал подавать листы. В благодарность Виктор потом починил ему забор и заново перебрал крыльцо.
Окна пришлось заказывать в райцентре. Самые простые пластиковые, без всяких красот. Четыре окна — сорок восемь тысяч. У нас такой суммы не было. Я долго держала телефон в руках, потом всё-таки позвонила старой подруге Светлане в Полтаву. Она выслушала и почти сразу перевела двадцать тысяч.
— Надежда, отдашь, когда сможешь, — сказала она. — Через год, через два — неважно. Ты главное держись и живи.
Полы Виктор перебирал сам. Доски покупали у Анатолия понемногу. Четыре доски в день — больше наша пенсия не позволяла. Он пилил, примерял, подгонял, а я стелила и прибивала. К концу второго месяца в доме появился ровный сухой пол. И ни одна доска не жалобно скрипела под ногой.
Однажды я вышла на крыльцо и посмотрела на участок. Лопухи, которые стояли стеной, я скосила старым серпом, найденным в сарае. Серп был ржавый, но Виктор его наточил. Под бурьяном открылась земля — тёмная, жирная, мягкая. Хорошая.
— Тут раньше огород был, — сказала соседка Людмила. Она жила через два дома, одна, с козой и тремя курами. — Твоя свекровь такую картошку отсюда снимала, что мешками вывозили.
Я посадила картошку. Потом морковь, лук и укроп. Уже начинался июнь, поздновато, конечно, но для зелени и ранних сортов ещё можно было успеть.
Артём за всё это время не позвонил ни разу. Два месяца — и тишина. Каждый вечер я проверяла телефон: вдруг пропустила, вдруг не услышала. Но экран был пустой. Ни сообщения. Ни звонка. Мой сын, которого я кормила, одевала, учила, шестнадцать раз водила к стоматологу, за шестьдесят дней не нашёл минуты набрать мой номер.
Виктор замечал, как я смотрю на телефон. Однажды он сел рядом и осторожно положил ладонь мне на плечо.
— Надежда, он взрослый человек. Это его выбор.
— Он мой сын, — тихо сказала я.
— И мой тоже, — ответил Виктор. — Но сейчас нам надо закончить крыльцо.