— Доведём до конца, — сказал Виктор. — А потом уже баней займёмся.
Крыльцо он соорудил заново: просторное, крепкое, с аккуратными перилами и навесом от дождя. Я потом покрыла его синей краской — в райцентре взяла самую недорогую банку за сто шестьдесят гривен. Краска оказалась простая, но легла удивительно ровно, и наше крыльцо сразу стало таким нарядным, будто его с открытки списали.
Баню Виктор возводил почти полтора месяца. Один. От самого основания. Брус Анатолий отдал нам с рассрочкой, по-соседски. Печь нашли на OLX: женщина из ближайшего села распродавала вещи после переезда. Обошлась она в тысячу двести гривен.
К сентябрю я уже умела растапливать баню. Правда, в первый раз перестаралась так, что Виктор выскочил оттуда багровый, словно спелый помидор, и минут десять сидел на крыльце, приходя в себя.
— Потише с жаром, Надежда, — выдохнул он. — Мне всё-таки шестьдесят пять, а не двадцать пять.
А сам улыбался глазами.
В октябре раздался звонок от Артёма. Впервые за шесть месяцев.
— Мам, ну как вы там?
Говорил он вяло, без особого интереса, будто спросил, который час.
— Живём, — сказала я.
— Ну и нормально. Ольга привет передаёт.
Ольга передаёт привет. Та самая Ольга, которая считала, сколько воды мы потратили. Та, что заводила таймер, когда мы шли в душ. Та, что однажды назвала нас мебелью. Теперь — привет.
— Поблагодари, — ответила я и отключила звонок.
Пальцы дрожали. Не от ярости даже. От той глубокой обиды, которая поднимается снизу, изнутри, и застревает в горле тяжёлым комом. Полгода. За всё это время он ни разу не приехал. Ничего не привёз. Даже обещанные крупы с консервами так и остались словами.
Но дом уже жил. Над головой была новая крыша. Полы больше не тянули сыростью. В окнах стояли стеклопакеты. Крыльцо сияло синим. Баня топилась как положено. Огород дал нам три мешка картошки. Были морковь, лук, а на полке ровным рядом стояли банки с огурцами.
Людмила заглядывала почти каждый день. То молока принесёт, то яиц. Я ей в ответ отдавала яблочное варенье. Яблони в нашем саду оказались древние, но щедрые. Антоновка. Из неё я закрыла двенадцать банок.
Виктор вместе с Анатолием поставили новый забор — ровный, крепкий, из штакетника, выкрашенный в зелёный цвет. Потом Анатолий пригнал технику и вспахал нам землю под весенние посадки. Я отдала ему тысячу двести гривен. Он сперва отказывался брать.
— Да Виктор мне полдома перебрал, — махнул он рукой. — Какие ещё деньги?
Но я настояла. Долгов терпеть не могу. Двадцать семь лет в бухгалтерии даром не проходят: всё должно быть сведено до копейки.
Зимой Виктор занялся стенами. Утеплил изнутри минватой, а сверху обшил вагонкой. Дом сразу стал другим — тёплым, сухим, уютным. Печку мы растапливали дважды в день, и к утру в комнатах всё равно держалось не меньше восемнадцати градусов. Я купила занавески — белые, с маленькими голубыми цветочками. Повесила их на окна, которые мы поставили сами. В комнату, которую тоже сделали собственными руками.
Впервые за три года я сварила борщ, и никто не скривился. Никто не нюхал демонстративно кастрюлю. Никто не отпускал замечаний. Виктор ел, макал хлеб в наваристый бульон и сказал только одно:
— Хорош.
По вечерам мы устраивались у печки. Виктор разворачивал газету, я брала вязание. И тишина вокруг была не та, в которой боишься шевельнуться, чтобы никому не помешать. Это была другая тишина — спокойная, добрая. Когда рядом хорошо, и слова просто не нужны.
В январе мне позвонила Светлана.
— Надежда, я тут случайно твоего Артёма видела. В торговом центре. С Ольгой. Она шубу примеряла. Норковую.
Норковую шубу. Значит, деньги у них имелись. Те самые, что мы три года отдавали им без остатка. Те самые две тысячи триста за квартиру. Выходит, хватило и на ипотеку, и на шубу.
— И что дальше? — спросила я.
— Я подошла, поинтересовалась, как вы. Он весь покраснел. Сказал: «Нормально, на даче живут». На даче, Надежда. Представляешь? Он это дачей называет.
Дача. Дом без нормальных окон, с прогнившим крыльцом и сыростью в углах. Дача.
Я отключила телефон и какое-то время сидела неподвижно. Потом поднялась и пошла проверить банки с вареньем. Все двенадцать стояли ровно, одна к одной. Антоновка. Моя.
Весной я пригласила риелтора. Не потому, что собиралась продавать. Просто захотелось узнать цену.
Он приехал, осмотрел комнаты, двор, участок. Что-то записывал в блокнот, фотографировал, трогал стены, долго смотрел на крышу и, конечно, заглянул в баню.
— Дом хороший, крепкий, — сказал он наконец. — Участок пятнадцать соток, баня, сад. До Харькова минут сорок. Я бы оценивал где-то от трёх до трёх миллионов двухсот тысяч гривен.
Три миллиона двести тысяч. Дом, куда нас фактически выбросили, будто на помойку. Дом, который Виктор за год поднял своими руками. Три миллиона двести тысяч.
А городская трёшка Артёма, купленная на наши деньги, стоила около миллиона четырёхсот тысяч.
Я записала эту сумму на бумажке и прилепила магнитом к холодильнику. Просто так. Для себя.
Артём появился в мае. Без звонка, без предупреждения. Я вышла на наше синее крыльцо — то самое, с перилами и навесом — и увидела его машину у нового забора.
Он выбрался наружу и застыл. Смотрел, не веря глазам. Рот слегка приоткрыт, взгляд мечется: от крыши к крыльцу, от крыльца к бане, от бани к огороду, где уже пробивалась первая зелень на грядках.
Лицо у него заметно побледнело.
— Мам… — он сделал шаг к калитке. — Это… вы всё сами?
— Отец твой, — спокойно ответила я. — Своими руками.