Артём переступил через калитку и медленно пошёл по двору. У нового забора задержался, провёл ладонью по доскам, будто проверял, не мерещится ли ему всё это. Потом заглянул в баню. Я видела через открытую дверь, как он там стоит, оглядывает стены, трогает гладкие полки, которые Виктор выравнивал и шкурил своими руками, без всяких мастеров.
Когда вышел, только головой покачал.
— Это ведь… полноценная баня, — выдохнул он. — И предбанник есть. И печь нормальная.
— Отец делал, — сказала я. — Полтора месяца возился.
Он прошёл дальше, вдоль грядок, потом остановился возле яблонь. Антоновка уже вся была в цвету: крупные белые соцветия тяжело лежали на ветках, пригибали их к земле. За деревьями тянулись три ровные полосы смородиновых кустов — я осенью у Людмилы взяла отростки и пересадила.
— А это кто посадил? — спросил Артём, не оборачиваясь.
— Я.
Потом он вошёл в дом.
Я наблюдала за ним молча. Он переходил из комнаты в комнату, ступал по новым половицам, смотрел на белые занавески, на обшитые вагонкой стены. На кухне заметил листок, прикреплённый к холодильнику. Прочитал. И побледнел ещё заметнее.
Виктор сидел за столом и пил чай. На сына посмотрел, но ни слова не произнёс.
Артём опустился напротив него. Некоторое время молчал, будто подбирал слова. Потом всё-таки заговорил:
— Мам, пап… Мы с Ольгой думали. Может, нам к вам перебраться? В городе тесно, ипотека давит, а здесь простор, воздух, земля. Детей заведём — им тут лучше будет.
Я стояла у плиты. Закипал тот самый чайник со свистком, который я нашла в первый день в этом доме.
— Тесно, значит, — тихо повторила я. — А год назад, когда вы высадили нас здесь с двумя чемоданами, вам просторно было?
— Мам, ну мы же не представляли, что из этого можно такое сделать. Мы думали…
— Вы думали, что мы тут не вытянем, — перебила я. — Что начнём звонить, жаловаться, проситься обратно. А вы великодушно скажете: «Ну ладно, возвращайтесь». И мы вернёмся. Смирные, благодарные, на ваших правилах.
Артём отвёл взгляд.
— Мам, ну зачем ты так…
— А как? — спросила я. — Мы у вас три года прожили. За квартиру отдали два триста. Потом каждый месяц по сорок тысяч — три года подряд. Сам сложи. Ещё полтора миллиона. В итоге почти четыре. И что мы за это получили?
Виктор продолжал держать чашку в руках. Молчал.
— Душ по таймеру, — сказала я. — Мои тапки в мусорном ведре. Разговоры про «стариков в коридоре». Про «мебель, которую жалко выбросить». Ты думаешь, я не слышала? Слышала, Артём. Всё до единого слова.
Он покраснел. Сидел, сминая пальцами салфетку.
— Мам, Ольга не это хотела сказать…
— Она сказала именно то, что думала. И ты тоже. «Живите там, вы нам мешаете». Я это запомнила. До последней буквы.
Повисла тишина. Только чайник пронзительно засвистел. Я сняла его с плиты.
— Артём, это наш дом, — произнесла я уже спокойнее. — Твой отец поднял его сам. В шестьдесят пять лет. С больной спиной. Семнадцать дней провёл на крыше. Полтора месяца строил баню. Полы, стены, утепление — всё его руками. Здесь каждый гвоздь им забит. Каждая доска им подогнана.
Я налила себе чай и села напротив сына.
— Ты нас сюда не привёз жить. Ты нас сюда выбросил. Но теперь это наш дом. Мы здесь живём. И дальше будем жить. А для тебя места здесь нет. Ни для тебя, ни для Ольги.
Артём посмотрел на отца, будто ждал, что тот вмешается. Виктор поднял глаза.
— Мать всё сказала, — коротко произнёс он.
И снова опустил взгляд в чашку.
Артём поднялся. Лицо у него стало серым. Он открыл рот, будто хотел что-то возразить, но так и не нашёл слов. Развернулся и вышел. Даже не попрощался. Хлопнула дверца машины, завёлся мотор. Через минуту он уже выезжал за ворота.
Пыль из-под колёс ещё долго стояла над дорогой. Точь-в-точь как год назад, когда он оставил нас здесь с двумя чемоданами. Только тогда он уезжал с уверенностью, что мы не справимся. А теперь уезжал, уже зная: справились.
Я осталась на крыльце. Синяя краска ярко блестела на солнце. Виктор вышел следом и остановился рядом.
— Жёстко ты, — сказал он негромко.
— А надо было ласково?
Он помолчал, глядя в сторону дороги.
— Не знаю, Надежда. Всё-таки сын.
— Сын, — повторила я. — Который оставил мать с отцом в пустом доме, с газовым баллоном и парой чемоданов.
Виктор ничего не ответил. Только положил мне на плечо свою тяжёлую, шершавую, мозолистую руку.
Вечером я сидела на крыльце одна. Пришла Людмила, принесла молока. Я ей всё рассказала. Она выслушала, покачала головой.
— Правильно ты поступила, — сказала она. — У них в городе вы бы совсем зачахли. А здесь живёте. Своё имеете.
Своё.
Какое простое слово. И какое большое. Впервые за три года — своё. Свой дом. Свой двор. Своя картошка. Свой борщ, который никто не нюхает с недовольным лицом и не выливает в раковину.
Минуло два месяца. Артём теперь звонит раз в неделю. Говорит тихо, осторожно. Ольга передаёт приветы. Несколько раз намекали, что хотели бы приехать на выходные.
Я сказала:
— Приезжайте. На день. Ночевать — нет.
Виктор считает, что я перегнула. Говорит: родной сын, надо дать ему возможность исправиться.
А я смотрю на тот листок на холодильнике. Восемь миллионов. Потом перевожу взгляд на синее крыльцо, которое мы красили вместе. На банки с вареньем, выстроенные на полке. На грядки, где уже вовсю тянется зелень.
И думаю: три года мы были у них мебелью. А за один год сделали дом, который стоит вдвое дороже их квартиры. Сами сделали. Без его денег. Без его помощи. Без его звонков.
Ключей от нашего дома у Артёма нет. И не будет. До тех пор, пока он не докажет, что мы для него — не старая мебель.
Я перегнула? Или он сам это заслужил?