— Моя жена у плиты не стоит, — Артём развалился на стуле и неторопливо оглядел собравшихся. — Максимум разогревает готовое. Правда ведь, Екатерина?
За нашим столом сидели четыре пары: Дмитрий с Мариной, Сергей с Дарьей, Алексей с Анной, Константин с Ириной. Восемь человек, которых я весь вечер угощала, подносила блюда, наливала чай, следила, чтобы всем всего хватало.
Я как раз поставила перед ними большую форму с запечённой бараниной. Мясо мариновалось три часа. Потом ещё два томилось в духовке. Розмарин я покупала отдельно на рынке: в субботу утром ехала за ним через полгорода, пока Артём спокойно досыпал дома.
— Артём, — Марина рассмеялась, решив, что он шутит, — ты сейчас серьёзно? От этого блюда запах такой, что слюнки текут.
— Ладно, может, не совсем готовое, — он лениво повёл вилкой в сторону баранины. — Но суть-то та же. Ничего особенного. Поставила в духовку — и свободна.
Алексей тихо фыркнул. Дарья отвернулась к окну. Ирина бросила взгляд на Константина, но тот сосредоточенно жевал, будто ничего не услышал.
Я стояла посреди кухни-гостиной, держа блюдо обеими руками. Нагретая керамика обжигала ладони приятным теплом. Тринадцать лет я кормила этого человека. Каждый день после смены в магазине, где работала товароведом, я возвращалась домой и вставала к плите. Часами. Обычно два часа, иногда дольше. Суп, горячее, салат. По выходным — пироги, булочки, хлеб. Четыре буханки в месяц я вымешивала руками, потому что Артём любил «настоящий домашний».
И теперь он сидел за столом, наливал себе вино и называл всё это полуфабрикатами.
— Поставила и забыла, — негромко повторила я.
Я опустила форму на стол и поправила передник.
— А что не так? — Артём пожал плечами. — Борщ — не высшая математика. С этим любая справится.
На меня смотрели восемь пар глаз. В одних было сочувствие, в других — смущение. Сергей уткнулся в тарелку и сделал вид, что занят едой.
Я улыбнулась. Ровно, спокойно, почти приветливо.
— Я это запомню, — сказала я.
Потом села, аккуратно разложила салфетку на коленях и до конца вечера больше не сказала ни слова. Баранину съели всю, до последнего кусочка. Артём выпил три бокала вина, шутил до полуночи, рассказывал какие-то истории. Все смеялись. Все, кроме меня.
Когда я потом мыла посуду — двенадцать тарелок, восемь бокалов, четыре салатника, сковороду и два противня, — Артём уже спал. На кухонных часах было без пятнадцати два.
Я вытерла последний бокал, повесила полотенце на крючок и окончательно всё для себя решила.
Если честно, тот вечер не был чем-то исключительным. Просто раньше я каждый раз проглатывала обиду.
Тринадцать лет назад, когда мы расписались, мне было тридцать пять. Артём тогда работал инженером-проектировщиком: приличная зарплата, уверенная манера говорить, широкие плечи. Мне казалось, что мне повезло. Не пьёт, по женщинам не бегает, деньги домой приносит. Единственное — готовить он не умел совсем. Даже электрический чайник включал с таким выражением лица, будто совершал героический поступок.
Первые пять лет он хотя бы молчал. Ел то, что я ставила перед ним, иногда бросал короткое: «Вкусно». Без восторгов, без подробностей, но всё же говорил. А потом будто что-то сдвинулось. Или, наоборот, наружу вылезло то, что всегда сидело внутри.
Восемь лет назад он впервые сказал при своей матери:
— Екатерина у нас повар так себе.
Тамара Сергеевна промолчала. Я тоже. Тогда я решила, что это неудачная шутка. Мужчины иногда поддевают жён при родственниках, чтобы выглядеть остроумными.
Через полгода, уже на корпоративе среди его коллег, он выдал:
— Жена готовит просто, без фантазии. Ну магазинная еда — она и есть магазинная.
Я тогда улыбнулась и снова промолчала. А дома сказала:
— Артём, мне больно и неприятно, когда ты говоришь такое при посторонних.
Он только удивился:
— Ты что, шуток совсем не понимаешь?
За последний год он повторил подобное четыре раза. Именно четыре — я считала. Дважды при своей сестре. Один раз в кафе, при официанте, когда я заказала стейк, а Артём усмехнулся: «О, дома так не подашь, да?» И теперь — при восьми друзьях, за столом, который я накрывала пять часов.
На продукты у меня уходило около десяти тысяч гривен в месяц. Из моей зарплаты, потому что расходы мы делили, и еда была «моей зоной». Я сама выбирала мясо на рынке, сама перекручивала фарш, сама лепила пельмени. Прошлой зимой — шестьсот штук. Вручную. Каждый размером с грецкий орех, как любит Артём.
А он называл это разогретыми полуфабрикатами.
На следующее утро после того ужина я к плите не подошла.
Артём появился на кухне в половине восьмого. Я сидела за столом, пила кофе и листала что-то в телефоне.
— Завтрак где? — спросил он, открывая холодильник.
— Ты же сам сказал, что я не готовлю, — я сделала глоток. — Зачем мне спорить с мужем?
Он посмотрел сначала на меня, потом на плиту, потом снова на меня.
— Екатерина, не начинай. Сделай хотя бы яичницу.
— Я не готовлю, — спокойно ответила я. — Ты это произнёс при восьми свидетелях. Если хочешь, могу перечислить, при ком именно.
Артём с силой захлопнул холодильник. Вытащил хлеб, отрезал ломоть, криво размазал по нему масло — толстым куском, прямо по корке. Ел стоя, быстро, не поднимая на меня глаз.
Я допила кофе и пошла собираться на работу. В прихожей натянула сапоги, проверила сумку: ключи, кошелёк, пропуск.
— А обед? — крикнул он из кухни.
— И обед тоже, — отозвалась я. — И ужин. Я ведь, по твоим словам, ничего не готовлю.