— Я, как выяснилось, всего лишь разогреваю. Так что разогрей себе сам.
Замок щёлкнул за моей спиной. На площадке я на секунду задержалась и упёрлась плечом в холодную стену. Ремень сумки впился в ладонь, пальцы сжались так сильно, что костяшки стали белыми. Внутри было странно пусто — гулко, будто из квартиры вынесли всю мебель и оставили одни голые стены. Но обратно я не повернула.
На работе мне позвонила Светлана. Мы уже девять лет сидели в одном отделе и, кажется, знали друг о друге куда больше, чем наши мужья.
— Ну что, как вчера всё прошло? — спросила она.
Я пересказала без подробностей. Про баранину. Про его «полуфабрикаты». Про фразу «закинула и забыла».
— Подожди, — Светлана замолчала на пару секунд. — Ты же эту баранину три часа в маринаде держала. Я помню, ты мне рецепт отправляла. И он правда сказал это при всех?
— При восьми гостях. За столом, который я накрывала пять часов.
— И ты что?
— Больше не готовлю.
— Вообще?
— Вообще. С сегодняшнего утра.
Она помолчала, потом выдохнула:
— Жёстко ты. Но знаешь… я бы, наверное, поступила точно так же.
Вечером я вернулась домой и ещё с порога почувствовала запах горелого масла. На плите стояла сковорода: Артём пытался жарить картошку. Вся поверхность вокруг была забрызгана жиром, на конфорке шипели капли, возле тумбы валялись картофельные очистки. Сама картошка вышла странной: внутри почти сырая, снаружи местами чёрная. Он нарезал её толстыми кругами и, разумеется, не догадался накрыть крышкой.
— Нормально получилось, — бросил он, даже не обернувшись.
По его спине было видно: злится. Плечи каменные, шея напряжена.
Я ничего не сказала. Просто прошла мимо, достала телефон и открыла доставку. Том-ям и роллы. Одна порция. Триста сорок гривен.
Минут через сорок в домофон позвонил курьер. Я забрала пакет, поставила контейнеры на стол, аккуратно раскрыла крышки и разломила палочки.
Артём остановился в дверях кухни. Сначала посмотрел на мой том-ям. Потом перевёл взгляд на свою подгоревшую картошку, которая сиротливо лежала в сковороде. Потом снова уставился на суп.
— Ты серьёзно? — спросил он. — Себе заказала, а мне?
— Ты же всё умеешь, — спокойно ответила я, подцепляя палочками креветку. — Закинул и забыл. Разве не так ты говорил?
Он резко развернулся и ушёл в комнату. Через секунду телевизор заорал на всю квартиру: футбол, истеричный голос комментатора, свист трибун.
Я ела медленно. Том-ям был обжигающе горячий, с кокосовым молоком и лемонграссом. Я чувствовала каждый глоток, каждую ложку. Пальцы уже не сводило от напряжения. В груди стало чуть свободнее, словно с рёбер сняли тяжёлую плиту. Радости, правда, не было. Только тихая пустота.
Из комнаты доносился грохот матча. Артём щёлкал каналами каждые несколько минут. Так он всегда сердился — создавал вокруг себя шум. За тринадцать лет я выучила этот язык почти безошибочно.
На второй день Артём позвонил матери.
Я поняла это сразу, потому что спустя пятнадцать минут мне набрала Тамара Сергеевна. Голос у неё был ровный, наставительный, с привычным металлическим оттенком. За тринадцать лет я слышала его сотни раз: когда она объясняла, что борщ полагается варить на говяжьей кости, а не на свинине, и когда напоминала, что «настоящая жена» не выносит сор из избы.
— Екатерина, Артём сказал, что ты перестала готовить.
— Всё верно, — ответила я.
— Это несерьёзно. Мужчина приходит домой после работы и должен получить нормальный ужин.
— Тамара Сергеевна, ваш сын при гостях сообщил, что я только разогреваю полуфабрикаты. Я с ним согласилась и перестала заниматься тем, чего, по его мнению, не делаю. В чём вопрос?
На том конце повисла пауза. Я даже услышала тиканье её настенных часов — больших, деревянных, которыми она всегда гордилась.
— Он пошутил, — наконец произнесла она.
— Четыре раза за год — это уже не шутка. Это позиция. Дважды он говорил такое при вашей сестре Ольге. Один раз — при официанте. И теперь ещё при четырёх парах друзей.
— Ты что, записывала?
— Считала. За последние два года — семь раз при посторонних. За последний год — четыре.
Тамара Сергеевна отключилась. Без «до свидания», без нравоучительного «подумай». Просто короткие гудки.
Артём вернулся с работы мрачный. Куртку швырнул на вешалку так, что она тут же соскользнула на пол. Не поднимая её, прошёл на кухню, открыл холодильник и достал сосиски — последние четыре. Варить их он умел: бросить в кипяток и подождать пять минут. Этому я научила его ещё в первый год нашей жизни вместе. Пожалуй, это было единственное кухонное знание, которое прижилось.
Но сосисок оставалось всего четыре. А ходить в магазин Артём не любил. Три квартала пешком, очередь у кассы, пакеты — «женское дело». За все тринадцать лет он самостоятельно покупал продукты, наверное, раз двенадцать. Это я тоже помнила.
Я тем временем нарезала себе авокадо. Делала тост: ржаной хлеб, нежный сыр, вяленый помидор, листики базилика. Ничего сложного — но красиво. И ровно на одну тарелку.
— Мне тоже сделай, — сказал он, уставившись на мой тост.
— Нет.
Он поставил кастрюлю с сосисками на плиту так резко, что вода выплеснулась на конфорку и сердито зашипела.
— Екатерина, это уже не смешно.
— А мне тринадцать лет не было смешно стоять у плиты по два часа, чтобы потом слушать, как ты рассказываешь людям, какая я плохая хозяйка.
— Я не говорил «плохая»!
— Ты назвал это «полуфабрикатами».