— При гостях, которые в этот момент ели баранину, приготовленную мной, — сказала я ровно. — Между прочим, она три часа стояла в маринаде. Так что, по-моему, разницы почти нет.
Артём доедал сосиски просто так, без хлеба: буханка закончилась ещё утром. За новой он, конечно, не сходил. Я сидела напротив и спокойно жевала свой тост. Внутри меня потряхивало мелкой, неприятной дрожью, но пальцы оставались неподвижными. И это почему-то казалось главным: не дать ему увидеть, что меня всё ещё можно задеть.
Ночью он повернулся ко мне спиной и не произнёс ни слова. Обычно перед сном мы хоть немного разговаривали: вспоминали, что было за день, строили планы на выходные, обсуждали Полину. Дочь училась в Киеве, звонила по средам, отправляла снимки из общежития. Но в тот вечер между нами лежала глухая тишина. Только каждые десять минут я слышала, как Артём ворочается на своей половине кровати.
Я смотрела в темноту и считала. Тринадцать лет. В среднем четырнадцать часов в неделю у плиты. Если округлить — семьсот тридцать часов за год. Почти месяц непрерывного времени. За тринадцать лет набегало около четырёхсот дней. Больше года жизни. И всё это он назвал так, будто я просто «кинула в кастрюлю и забыла».
К утру третьего дня в холодильнике почти ничего не осталось. Сосиски закончились. Молоко прокисло, потому что Артём накануне не убрал его обратно. Яйца тоже пострадали: вчера, пытаясь приготовить омлет, он разбил сразу три. Одно шлёпнулось на пол, и потом скорлупа противно хрустела под ногами. Подмести он не догадался.
Я сделала завтрак только себе: овсяную кашу с бананом и мёдом. Одна порция. Одна тарелка. Одна ложка. Салфетка рядом.
Артём появился на кухне небритый, в помятой футболке. Сначала распахнул холодильник, постоял перед ним, потом захлопнул дверцу. Затем открыл верхний шкаф. Там были макароны, рис, гречка. Но он понятия не имел, сколько нужно воды, когда солить и сколько это всё варится. За тринадцать лет ему не приходилось запоминать такие мелочи. Еда просто возникала на столе — горячая, нормальная, вовремя.
— Дай хоть хлеба, — буркнул он.
— Хлеб лежит на столе.
Он взял ломоть. Последний кусок от буханки, которую я пекла в прошлую субботу. Откусил всухомятку. Без масла, без сыра, без ничего. Масло стояло в холодильнике, на верхней полке, за кефиром. Но кефир прокис, и Артём, видимо, не хотел туда даже заглядывать.
Я смотрела на мужа, стоявшего посреди кухни, где за эти годы я оставила четыреста дней своей жизни, и видела, как он жует сухой хлеб. Жалости не было. Злорадства тоже. Внутри стало пусто, будто какой-то маленький мотор, который всё это время работал без остановки, внезапно отключили, и от наступившей тишины было странно.
На полке лежала моя тетрадь с рецептами. Толстая, в клетчатой обложке, сто двадцать страниц, исписанных моей рукой. Четыре варианта борща. Девять супов. Запеканки, пироги, пельмени, вареники, голубцы. Тринадцать лет заметок, поправок, пропорций. Артём не открывал её ни разу. Он даже не подозревал, что такая тетрадь есть.
Я доела овсянку, вымыла за собой тарелку и ушла на работу.
Когда вечером я вернулась, Артём был на кухне. На столе валялась раскрытая пачка макарон, часть рассыпалась по поверхности. На плите стояла кастрюля с мутноватой водой. Макароны в ней сбились в плотный клейкий ком. Он не знал, что их надо помешивать. Не знал, что воды должно быть больше. И что соль добавляют не в самом конце.
— Я пытался, — сказал он.
В его голосе появилось что-то непривычное. Не злость и даже не обида. Скорее растерянность, почти детская.
Я достала телефон, открыла приложение доставки и заказала себе греческий салат с пастой карбонара. Триста семьдесят гривен. Одна порция.
— Снова? — Он уставился на экран. — Опять только себе?
— Артём, ты тоже можешь оформить заказ. Телефон у тебя есть. Приложение бесплатное.
— Да дело не в приложении! — резко повысил он голос. — Дело в том, что ты моя жена!
— Та самая жена, которая, по твоим словам, только разогревает полуфабрикаты. Это сказал ты, не я.
Он хлопнул ладонью по столешнице, и пачка макарон подпрыгнула.
— Екатерина, из-за одной фразы ты устроила целый спектакль!
— Не одной, — поправила я. — Семь раз за два года. При посторонних. Я считала.
Артём осёкся. Потом опустился на стул и провёл ладонями по лицу.
Курьер приехал через тридцать пять минут. Я вынула контейнеры, аккуратно расставила их перед собой. Паста ещё дымилась, бекон был поджаристым и хрустящим. Салат пах свежестью, в нём лежали нормальные кусочки феты.
Артём сидел напротив со своей слипшейся массой в тарелке и молча смотрел, как я ем. Я не поднимала глаз.
На четвёртый день к нам явились Дмитрий с Мариной. Без звонка, без предупреждения. Пришли, как потом выяснилось, «помирить». Артём открыл им дверь и сразу провёл на кухню. Я в это время сидела в комнате с книгой. Услышав чужие голоса, вышла.
На столе одиноко стояла пустая чашка. Заварить гостям чай Артём не сумел: не нашёл заварку. Она была в жестяной банке с синими цветами, на полке над раковиной. Тринадцать лет он пил чай именно из этой банки, но сам ни разу за ней не тянулся.
Я без слов достала её, насыпала заварку, налила кипяток. Сделала три чашки. Себе тоже.
Марина сидела растерянная, будто попала не туда. Дмитрий нервно постукивал пальцами по столу.
— Екатерина, — начал он осторожно, с видом человека, которому поручили сложные переговоры. — Мы же все взрослые люди. Артём тогда за ужином ляпнул лишнего, с кем не бывает. Но нельзя же так — четверо суток оставлять человека без нормальной еды.