Артём в ответ закивал, будто наконец услышал то, что хотел. Сидел, скрестив руки на груди, с плотно сжатыми губами; на скулах ходили тугие желваки.
— Она просто издевается, — бросил он. — Уже четвёртый день. Себе заказывает еду и спокойно ест у меня на глазах. Нарочно. По-твоему, это нормально?
Я перевела взгляд с него на Дмитрия, потом на Марину.
— Артём, — сказала я ровно, хотя внутри всё стянуло узлом. — Ты при них заявил, что я не готовлю. Что только разогреваю готовые полуфабрикаты.
— Да я пошутил!
— За этот год ты «пошутил» так четыре раза. При разных людях. И ещё три раза — в прошлом году. Это уже не шутка, а привычка. Тринадцать лет я каждый вечер становлюсь к плите после полноценного рабочего дня. По два часа. Около десяти тысяч гривен в месяц на продукты — из моей зарплаты. Шестьсот пельменей прошлой зимой — вручную. Четыре буханки хлеба в месяц — тоже своими руками. В тетради — сто двадцать страниц рецептов, которую ты даже не открывал. А потом ты сидишь за столом при восьми свидетелях и говоришь: «Да что там, закинула полуфабрикаты и забыла».
На кухне воцарилась такая тишина, что даже настенные часы будто перестали тикать. Марина опустила взгляд в чашку. Дмитрий больше не стучал пальцами по столешнице.
— Тебе нужны извинения? — Артём резко подался вперёд. — Ладно. Извини. Довольна? Теперь будешь готовить?
— Нет, — ответила я. — Извинения, которые выдавливают ради ужина, мне не нужны. Это не раскаяние, а обмен. Я хочу, чтобы ты усвоил одно: если, по-твоему, готовка — это просто «закинуть и забыть», значит, для тебя там ничего сложного нет. Так что вперёд. Закидывай. Забывай. А я посмотрю.
— То есть к плите ты не вернёшься?
— Пока ты уверен, что я к ней и не подходила, — не вернусь. Зачем начинать делать то, чего, как ты говоришь, никогда не было?
Артём поднялся так резко, что стул с неприятным скрежетом проехался по кафелю.
— Это уже шантаж.
— Нет. Это вывод из твоих же слов. Я просто следую твоей логике.
Он вышел из кухни и так хлопнул дверью спальни, что на потолке дрогнула люстра.
Дмитрий неловко кашлянул.
— Ну… на том ужине он, конечно, был неправ, — негромко признал он.
— Но, Екатерина, — осторожно вмешалась Марина, — заказывать еду только себе, когда муж сидит голодный… это всё-таки жёстко. Ты же сама понимаешь.
Я лишь пожала плечами.
— Он тоже может заказать. Телефон у него есть. Приложение ставится за минуту. Он инженер, разберётся.
Минут через десять они собрались. В прихожей Марина обняла меня — быстро, одной рукой, будто боялась сделать это слишком заметно.
— Держись, — шепнула она и ушла следом за Дмитрием.
Я закрыла за ними дверь и прислонилась спиной к стене. Сквозь тонкую кофту тянуло холодом. В квартире стоял запах пустого холодильника — чуть кислый, застоявшийся. Раньше по вечерам здесь пахло жареным луком, чесноком, корицей, свежим хлебом. Теперь не пахло ничем.
Я вернулась на кухню, убрала чашки, вытерла стол. На полке лежала моя тетрадь — те самые сто двадцать страниц. Я раскрыла её на первой записи: борщ по рецепту свекрови, Тамары Сергеевны. Той самой, что недавно звонила мне с нравоучениями.
Когда-то она диктовала этот рецепт по телефону, а я старательно записывала каждую мелочь аккуратным почерком. Я тогда была благодарна. Очень хотела научиться. Хотела, чтобы всем было вкусно.
Тринадцать лет я старалась.
Я захлопнула тетрадь и положила ладони на стол. Они ещё хранили тепло от чашки. Впервые за четыре вечера я не стояла у плиты. Впервые за тринадцать лет не прокручивала в голове, что приготовить завтра на ужин.
И мне не стало ни легче, ни тяжелее.
Просто вокруг сделалось непривычно тихо.
Прошла неделя. Артём освоил макароны: уже без слипшегося комка, правда, почти всегда пересоленные. Два-три раза в неделю он заказывает доставку — теперь за свои деньги. Раньше он искренне не понимал, почему десять тысяч гривен в месяц на продукты — это «много». Теперь один его заказ обходится примерно в триста шестьдесят гривен. Три раза в неделю — уже больше тысячи. За месяц набегает почти пять тысяч. И это только ужины, без завтраков и обедов.
Он посчитал.
И затих.
Извинений так и не было. Ни одного настоящего. Он только повторяет, что я «раздуваю из мухи слона» и что «из-за одной фразы» нормальные люди так не поступают.
Одна фраза.
Семь раз за два года.
При посторонних.
Мы по-прежнему живём в одной квартире. Спим в одной кровати. Но кухня теперь у каждого своя. Я готовлю себе — спокойно, без суеты, с удовольствием, ровно на одну порцию. Он готовит себе сам. Иногда утром я слышу, как он шипит на подгоревшую яичницу. Иногда замечаю, как он долго смотрит на мою тарелку — тяжело, молча, с обидой.
Вчера позвонила дочь. Говорила осторожно, словно заранее подбирала каждое слово.
— Мам, папа сказал, что ты его не кормишь, — произнесла Полина.
— А папа сказал, что я готовить не умею, — ответила я. — Поэтому я и не готовлю. По-моему, вполне логично.
Она помолчала.
— Мам… тебе не кажется, что ты немного перегибаешь? Есть при нём доставку на одного — это правда жестоко.
Может быть, и жестоко. Я уже не знаю.
Я знаю только, что тринадцать лет у плиты — это почти четыреста дней жизни. Больше года, если сложить все эти вечера вместе. И за последние восемь лет — ни одного простого «спасибо». Только это презрительное: «полуфабрикаты».
Так я правда зашла слишком далеко с этой едой на одну персону?
Или всё сделала правильно — раз он был уверен, что я всего лишь «разогреваю»?