— Через неделю отойдёшь и сама попросишься назад, — Антон стоял у окна и говорил так, будто всё уже решил за меня.
Я подхватила сумку, которую собрала мама. Она коротко усмехнулась, а я дёрнула молнию: из щели всё равно выглядывал рукав домашнего халата.
— Когда возвращаться, я решу сама.
Мама протянула руку, хотела поправить воротник моей куртки, но я уже взялась за дверную ручку. Тогда она опустила ладонь и перехватила свою маленькую сумочку с короткими ручками.
А всего за шесть дней до этого я сама позвала её к нам.
Это был субботний вечер. В комнате бубнил телевизор: там уже который час спорили о ремонте старых автомобилей. Антон устроился на диване, а я у двери мучилась с рабочим ботинком — язычок застрял под шнурком и никак не вытаскивался. На заправке, почти под конец смены, вышла из строя кофемашина. Посетители злились, я отмывала стойку, звонила мастеру и домой добралась позже обычного.
Едва я переступила порог, муж спросил, во сколько завтра собираюсь вставать. Оказалось, он пообещал приятелю, что мы приедем помогать красить забор. Тот уже купил краску и рассчитывал управиться за выходные.
Они дружили ещё со школы. Когда нам нужно было перевезти холодильник, этот приятель и правда приехал вечером после своей работы. Я это помнила. Но соглашения провести своё воскресенье с кистью у чужого забора я никому не давала.
— Я не поеду, — сказала я. — Завтра у меня первый выходной.
— В понедельник тоже дома будешь.
— И в понедельник я хочу побыть дома.
Антон сделал телевизор тише. Потом мы долго препирались, хотя на деле просто повторяли одно и то же. Он твердил, что дал слово человеку, что теперь его подведут, что там работы всего на полдня. Я отвечала, что ничего не обещала, что хочу выспаться и заняться своими делами. Когда он снова потянулся к пульту, я сорвалась и перекричала экран:
— Выключи уже этот чёртов ящик! Я с тобой говорю!
Под конец он бросил, что в следующий раз сам подумает, стоит ли мне помогать. Телевизор опять загудел на всю комнату.
Я ушла на кухню и позвонила маме.
— Приезжай ко мне. Хотя бы на пару дней. Я больше так не выдержу.
— Что произошло? Он тебя обидел?
— Мы снова поругались. Я устала постоянно что-то доказывать.
Мама попросила включить видеосвязь, но я отказалась. Глаза опухли, и пугать её ещё сильнее не хотелось. Я только сказала, что очень хочу её увидеть.
В воскресенье она приехала первым автобусом. Жила она в соседнем районном городке, дорога занимала примерно полтора часа. На остановке появилась в бордовом берете, с маленьким чемоданом. К ручке был привязан пакет: внутри лежали банка огурцов и свёрток с печеньем.
Антон встретил её у подъезда, взял чемодан, поднял наверх. Поцеловал в щёку, спросил, нормально ли добралась. Мама ответила, что всё хорошо, и сразу перевела взгляд на меня.
Ей было шестьдесят семь. Двадцать лет она отработала в школьной столовой, потом ещё столько же — в заводской. Выйдя на пенсию, она так и не научилась сидеть без дела: во время разговора всё время поправляла салфетки, собирала крошки со стола, распутывала клубок, который собиралась забрать домой.
После моей свадьбы мама жила одна. По средам ходила на хор, по субботам встречалась с подругой на рынке. Мне звонила почти каждый вечер. Я могла отвечать коротко, ссылаться на смену и усталость, но она всё равно успевала спросить, ела ли я.
Антона она знала двадцать четыре года. Он когда-то собирал ей этажерку для цветов, возил менять очки, помнил, какой хлеб купить к её приезду. Мама вязала ему носки, хотя он просил больше не стараться: в рабочих ботинках от них жарко. Две пары так и лежали у нас в комоде, перевязанные ниткой.
В тот день Антон занёс мамин чемодан в маленькую комнату. Квартира у нас была двухкомнатная, купленная ещё в начале брака. Сын уже давно жил отдельно. Его старый диван мы оставили, а шкаф теперь был забит запасным бельём и мужниными инструментами.
Мама вымыла руки и принялась накрывать на стол. Я сидела рядом и смотрела, как она нарезает огурцы. Антон собирался к приятелю. Перед уходом спросил, не передумала ли я всё-таки ехать.
— Марина сегодня никуда не поедет, — сказала мама.
Он посмотрел на меня. Я молча кивнула. Когда дверь за ним закрылась, мама подвинула ко мне тарелку с печеньем.
— По тебе видно, совсем он тебя вымотал.
Я ела печенье и рассказывала ей про клиентов, сломанную кофемашину, про смены, которые иногда переставляли в последний момент. Говорилось легко. Мама слушала и не спрашивала, почему я раньше ничего не решила, почему не объяснила понятнее и почему не ответила по-другому.
К возвращению Антона мы уже успели вымыть пол и разобрать кухонный шкафчик. Сначала я собиралась лечь поспать, но стало неловко валяться, пока мама хлопочет. Она снимала со стола банки, а я протирала полки.
Муж остановился в дверях.
— Ну что, отдохнула?
— Мы потихоньку, — ответила мама. — Мариночка за час всё сделала. Зато теперь чисто.
Антон снял куртку. Позже вечером он спросил, надолго ли мама останется. Я сказала, что на несколько дней. Он кивнул: хорошо, только пусть не командует им при каждом разговоре. Я согласилась, хотя так и не придумала, как передать это маме.
В понедельник она испекла запеканку и пришила мне петельку на полотенце. Потом долго разглаживала пальцами разошедшийся шов на моём халате и предлагала заштопать. Я попросила не трогать: давно собиралась его выбросить, уже купила другой.
— Ты же любила этот халат, — тихо напомнила она.