— Он был такой мягкий.
Антон вернулся с работы уже совсем поздно. Он трудился слесарем в мастерской и весь день провёл возле прицепа, который упорно не удавалось прогнать через проверку. Даже край уха у него оказался перепачкан тёмной смазкой. Мама поставила перед ним тарелку с горячим ужином и поинтересовалась, долго ли у них ещё собираются задерживать людей после смены.
Он только дёрнул плечом и принялся есть.
— А Марине больше не надо ходить на эту заправку, — сказала мама. — Двенадцать часов среди посторонних. Ты бы хоть о ней подумал.
Антон отложил вилку.
— Марин, это я тебе работу подбирал?
— Я не говорила, что ты подбирал.
— Зато звучит так, будто это я всё решил.
Мама убрала хлеб со стола и пересела поближе ко мне.
— Когда жена по вечерам плачет, муж должен понять, что происходит.
Я попросила её остановиться. Она умолкла. Антон доел молча и ушёл в ванную. Мы с мамой стали убирать тарелки, а мне снова хотелось объяснить ей, как одним коротким вопросом он умудрился сделать виноватой меня.
Во вторник у меня была смена. Перед уходом мама сложила мне еду, завернула контейнер и ещё проверила, не течёт ли крышка. В прихожей она поправила мне шапку, потом заправила под воротник торчащий кончик шарфа. Я стояла с сумкой на плече и ждала, пока она наконец закончит.
На заправке я первым делом заварила чай и открыла журнал передачи смены. Всё было как обычно: где заменили лампочку, что не довёз поставщик, на каком терминале снова зажёвывает бумагу. Я проработала всего около часа и неожиданно поймала себя на том, что думаю о кассе, а не о том, кто сейчас дома на кого обижен.
Ближе к полудню заехал наш постоянный клиент. Он всегда брал кофе, пачку сигарет и почти каждый раз забывал чек. В этот раз я сама его окликнула: он собирался участвовать в магазинном розыгрыше, а без чека это было невозможно. Мужчина поблагодарил и вернулся. Правила акции я успела прочитать перед сменой, когда вешала объявление рядом с кассой, поэтому нужные детали запомнила.
Дарья подменила меня, пока я пересчитывала поставку. В одной коробке не оказалось двух бутылок масла. Я всё пересчитала заново, позвала водителя, и мы вместе сверили количество по накладной. Он потом принёс недостающее из машины: оказалось, коробку разделили ещё на складе. Я расписалась, убрала бумаги на место. Вечером дома было бы трудно объяснить, почему такая ерунда меня порадовала. Здесь я понимала, что нужно делать, и мне давали довести дело до конца.
Во время перерыва позвонила мама.
— Я Ирине набирала. У них в столовую человек нужен. Работа дневная, и от меня недалеко.
— Мам, мне другая работа не нужна.
— Ты же сама жаловалась. Сколько ты ещё так выдержишь?
Я вышла на улицу и стала за магазином, где не гудели машины. Сказала, что на работе был тяжёлый день. Один. Такие случаются, но бывают и нормальные. Мама ответила, что со стороны человеку порой виднее.
Вечером дома мы к этому разговору не вернулись. Я пришла уже после восьми, поела. Мама смотрела какой-то старый фильм, Антон сидел за компьютером. Я собиралась поговорить с каждым отдельно, но вместо этого залезла под одеяло и сразу уснула.
В среду у мамы должен был быть хор. Утром я ей напомнила. Она сказала, что ничего страшного, пропустит. Потом взялась перестилать мою постель, хотя я только-только поднялась.
— Давай я помогу, — предложила я и взялась за другой край простыни.
Мы сняли бельё. Внутри пододеяльника вдруг обнаружился мой носок. Мама рассмеялась и подняла его за резинку. Я тоже не удержалась. Кажется, я давно не смеялась так легко из-за полной ерунды.
Она аккуратно сложила чистые наволочки и спросила:
— Ну что, когда поедем домой?
— Ты когда хотела?
— Я про нас с тобой. Можно в воскресенье. Возьмёшь пока отгулы, поживёшь у меня, а там подыщем тебе что-нибудь нормальное.
Я застыла с подушкой в руках. Напомнила, что мой дом здесь и работа тоже здесь. Мама опустилась на край кровати.
— Я тебя не заставляю. Но ты же сама меня позвала. Говорила, что больше так не можешь.
Я натянула наволочку на подушку, расправила угол. Мама сидела и ждала, что я отвечу. Я сказала, что мне нужно подумать. Она сразу поднялась: да, конечно, торопить меня не станет.
Вечером Антон спросил, зачем она перебирала его футболки. Мама разложила высохшее бельё по полкам. Он искал старую растянутую футболку, в которой обычно что-то чинил по дому. Она лежала в пакете вместе с тряпками.
Я достала её и протянула ему. Сказала, что мама просто не знала.
— А спросить было нельзя?
Я ответила, что можно было. Антон немного помолчал, потом попросил, чтобы мама уехала домой. Я сказала, что утром с ней поговорю.
В четверг утром разговора не вышло. Я проспала на двадцать минут и бежала на автобус. Мама протянула мне термос и ещё долго пыталась найти для него подходящий пакет. Я забрала термос без пакета и сунула его в сумку. Автобус уже подъезжал к остановке.
Весь день я мысленно подбирала слова для вечернего разговора. У меня не было настоящей причины просить маму задержаться. Она приехала, помогла и вполне могла вернуться к себе. Антон тоже имел право устать от чужого человека в квартире. Но сначала мне хотелось сказать ему, что в следующие выходные я снова не поеду красить чужой забор, и только потом обсуждать мамин отъезд.
Домой я добралась около девяти. На кровати стояла моя дорожная сумка. Мама укладывала в неё тот самый халат с распустившимся швом. Рядом уже лежали бельё, тёплые брюки и запасные очки.
Возле сумки стояли кожаные туфли, которые она подарила мне три года назад. Они были тесные, поэтому я почти их не носила. В носки она уже успела затолкать скомканную газету.