За ней, в глубине затемненного коридора, едва слышно жужжал моторчик игрушечной железной дороги. Сквозь закрытую дверь прорывались звонкие выкрики младшего сына — радостные, ничего не понимающие, такие неуместные в этой наэлектризованной тишине.
— Что вы наговорили моим детям? — голос Игоря стал низким и тяжелым. Каждое слово будто падало на пол отдельным камнем. Он ощутил, как спина напряглась, как плечи стали жесткими, словно тело само готовилось к броску.
Алина криво улыбнулась, самодовольно скрестив руки на груди. В выражении его лица она не увидела опасности. Напротив, эта суровость будто даже позабавила ее. Ей казалось, что началась очередная тонкая психологическая партия, в которой она заранее назначила себя победительницей.
— Мы сказали им вполне разумные вещи, Игорь, — протянула она мягко, почти ласково, с той нарочитой вкрадчивостью, которой обычно пользуются люди, уверенные в своей неотразимости. Алина сделала вид, будто стряхивает с рукава бордового платья несуществующую пылинку. — Просто объяснили детям ситуацию понятными для них словами. Без драм и ненужных подробностей.
— Я спросил не об этом. — Игорь не дал ей увести разговор в сторону. — Что именно было сказано?
Он стоял перед ней неподвижно, огромный, темный, словно глухая стена, перекрывшая выход. Отступать было некуда — ни физически, ни словами.
Валентина Петровна вскинула подбородок. На ее лице появилось выражение женщины, которая не совершила подлость, а провела блестящую военную операцию и теперь ждет заслуженных оваций.
— Я сказала правду, — твердо произнесла она, не отводя взгляда от сына. — Посадила мальчиков на диван и спокойно объяснила, что их родная мама сейчас совсем слабенькая и легла в больницу надолго. А маленьким детям, особенно мальчикам, нужен нормальный женский присмотр, забота, порядок, горячая еда и твердая хозяйская рука. Поэтому теперь рядом с ними будет тетя Алина. Я так и сказала: знакомьтесь, мальчики, это добрая, красивая тетя, она будет вас любить, кормить вкусными обедами, покупать игрушки. А если будете слушаться и хорошо себя вести, со временем она станет вам новой мамой.
На кухне будто разом закончился воздух. Не стало ни запаха ужина, ни аромата чужих духов, ни привычного домашнего тепла. Только плотная, душная пустота, в которой невозможно было вдохнуть.
Лицо Игоря окаменело. На несколько секунд оно потеряло всякую живую человеческую подвижность. Он молча осмысливал услышанное, и чем дольше длилась эта пауза, тем сильнее в его глазах разгорался холодный, беспощадный огонь. Именно в этот момент Алина впервые перестала улыбаться. Ее плечи сами собой прижались к прохладной плитке кухонного фартука. До нее наконец дошло: происходящее больше не подчиняется ее сценарию.
— Мама, — медленно произнес Игорь, и от этого спокойствия становилось еще страшнее, — ты привела в мою квартиру мою бывшую девушку и объявила моим детям, что она их новая мать? Ты вообще понимаешь, что говоришь? Моя жена в больнице второй день, а ты уже устроила кастинг на ее место? Забирай свою протеже и уходи. Я люблю свою жену. Никто никогда ее не заменит. И чтобы вас здесь больше не было.
— Как ты можешь так разговаривать со мной?! — вспыхнула Валентина Петровна. — Ты, который мне всем обязан! Мы всего лишь хотели…
— Вы сказали детям, чья мать лежит в больнице, что у них появится новая мама? — перебил ее Игорь.
Теперь его голос превратился в глухое, опасное рычание. Последние остатки вежливости, сыновнего терпения и уважительного тона исчезли. Его злость уже не была просто эмоцией — она стала почти осязаемой, тяжелой, давящей.
— А что я такого ужасного сказала? — Валентина Петровна попыталась сохранить прежнюю боевую уверенность, но в голосе впервые дрогнула тонкая нить сомнения. Такой реакции она явно не ждала. — Дети быстро привыкают к хорошему. Алина принесла им огромный немецкий конструктор за шесть тысяч гривен! Через полчаса они уже сидели рядом с ней, болтали, радовались. Ребенку нужна здоровая мать, Игорь! Когда ты одумаешься, сам придешь и спасибо скажешь за то, что я пытаюсь вытащить тебя из этого болота и освободить от ненужного груза.
— Ты хоть на секунду задумалась, что ты сейчас сделала с их головами? — Игорь резко наклонился вперед и уперся ладонями в столешницу с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. — Моя жена в больнице всего два дня. У нее обычное обострение гастрита, и домой она вернется уже в пятницу. А ты вламываешься сюда, переворачиваешь детям весь мир и подсовываешь им чужую женщину с амбициями до потолка и коробкой пластиковых деталей.
Алина вспыхнула. Под безупречным слоем тонального крема на ее щеках проступили неровные красные пятна.
— Следи за словами, Игорь! — резко бросила она. — Я пришла с добрыми намерениями. Я хотела помочь тебе выбраться из этой бесконечной бытовой трясины! Между прочим, ради тебя я отменила важную встречу в салоне красоты.
— Я тебя сюда не приглашал, — отчеканил он, сжимая зубы так, что на скулах выступили желваки. Затем медленно выпрямился, расправил плечи, и стало ясно: больше разговоров не будет. Всем своим видом он отдавал один-единственный приказ — немедленно покинуть его дом. — И мать я сюда тоже не звал. Вы обе перешли границу, после которой разговаривать нормально уже невозможно.
Он не просто сделал шаг. Игорь подался вперед всем своим напряженным телом, резко сокращая расстояние, словно лишая их даже права на безопасную дистанцию. Его крупная фигура нависла над Алиной, и та инстинктивно отпрянула, больно ударившись плечом о косяк. Приторная, тщательно выученная улыбка окончательно исчезла с ее лица. Под ней проступило совсем другое выражение — брезгливое, злое, высокомерное.
Алина быстро покосилась на Валентину Петровну, явно ожидая поддержки от старшей союзницы. Но та уже сама теряла уверенность. Под ледяным взглядом сына ее воинственность начала осыпаться, как штукатурка со старой стены.
— Ты не имеешь права говорить со мной таким тоном, Игорь! — Валентина Петровна попыталась упереться ладонями в стол, как привыкла делать, когда собиралась давить авторитетом. Но пальцы предательски дрогнули, будто смахнули невидимую соринку.
И впервые за долгие годы своего домашнего владычества она с неприятным холодом внутри поняла: перед ней стоит уже не тот мягкий, удобный мальчик, которого можно было пристыдить, задавить, заставить поступить как надо. Перед ней был взрослый мужчина. Чужой в своей решимости. Опасный в своей злости. Мужчина, который прямо сейчас готов был защищать свой дом, жену и детей с первобытной, беспощадной яростью.
— У тебя ровно минута, — Игорь перевел тяжелый немигающий взгляд на Алину, — чтобы взять сумку, надеть пальто и исчезнуть из моей квартиры. И из моей жизни тоже. Навсегда.
Он говорил негромко, но каждое слово звучало с такой точностью и жесткостью, будто резало воздух тонким лезвием.
— Время пошло.
— Ты… ты просто не в себе, — Алина попыталась засмеяться, но смех вышел жалким, сорвался на хриплое придушенное поскуливание. Она начала пятиться к выходу, прижимая к себе сумочку, словно та могла послужить щитом. — У тебя стресс, Игорь, вот и все. Я хотела как лучше. Хотела показать, каким может быть настоящий уют. Ты еще сам ко мне приползешь, когда твоя нервная жена окончательно превратит этот дом в унылую больничную палату. Ты пожалеешь.
— Сорок секунд, — спокойно сказал Игорь. — Если сама не выйдешь, я вынесу тебя. Вместе с пальто, духами и твоим мнением о моей жене.
Его голос не дрогнул. Он не поднял руки, не сделал лишнего движения, но в его неподвижности было столько реальной угрозы, что Алина резко побледнела. Развернувшись на каблуках, она едва не зацепилась за порог и почти бегом вылетела в прихожую.
Оттуда тут же донеслась суета: торопливый шорох ткани, скрип снятого с вешалки пальто, звон упавшей ложечки для обуви. А затем тяжелая входная дверь хлопнула так громко и истерично, что в кухонном шкафу жалобно звякнули бокалы.
Игорь остался на месте. Он даже не повернул головы. Только прикрыл глаза, медленно вдохнул, стараясь удержать бешено колотящееся сердце, и так же медленно выдохнул. Когда он снова открыл глаза, взгляд его остановился на матери.
Валентина Петровна стояла у стола. Дышала тяжело, прерывисто. Лицо стало сероватым, будто из него разом ушла вся кровь, а крупная золотая брошь на груди мелко дрожала вместе с каждым нервным вдохом.
— Теперь поговорим с тобой, мама, — сказал Игорь тихо.
Но эта тихость была страшнее крика. Валентина Петровна невольно дернулась, будто ее окликнули из темноты.
— Ключи от моей квартиры положи на стол. Сейчас.
— Что ты себе позволяешь?! — она мгновенно попыталась вернуться к привычному оружию: обиде, истерике, обвинению. Голос поднялся, зазвенел трагическими нотами. — Я твоя мать! Я дала тебе жизнь! Я ночами не спала, я тебя растила, я из тебя человека сделала! И ты выгоняешь родную мать из-за какой-то… из-за этой твоей вечно больной…
— Не смей, — оборвал он ее так резко, что слово прозвучало как удар плетью.
Валентина Петровна осеклась.
— Не смей говорить о моей жене плохо. Ни одного слова. Она сорвала желудок и нервы не потому, что слабая. А потому, что шесть лет тащила на себе дом, двух маленьких детей почти одного возраста, аллергии, бессонные ночи, готовку, стирку, врачей, садики, пока я мотался по командировкам и зарабатывал на эту квартиру. Это она построила наш дом. А ты появлялась здесь только затем, чтобы провести пальцем по полкам, найти пыль и капать мне на мозги. Ключи. На стол.
— Я хотела спасти твоих детей от этой серой жизни! — по лицу Валентины Петровны покатились крупные злые слезы. Это были не слезы раскаяния, а слезы уязвленной гордости. Рука, впрочем, уже дрожала, шаря в кожаной сумке. — Я хотела, чтобы у них была нормальная мать! Здоровая, красивая, веселая! Алина тебя любила, она старалась для тебя!
— Ты сделала самое низкое, что могла сделать, — Игорь смотрел, как она выдергивает из сумки связку ключей и с резким металлическим звоном бросает ее на полированную столешницу. — Ты пришла к моим детям, пока они беззащитны и напуганы, и попыталась сломать им внутри самое главное. Сказала, что их маму, которая живет ими и любит их больше себя, можно заменить чужой тетей с подарком. Это не забота. Это эгоизм, жестокость и предательство. И я тебе этого не забуду.
— Ноги моей больше не будет в этом проклятом доме! — Валентина Петровна сорвала с вешалки плащ и почти пронеслась по коридору, высоко подняв голову, словно оскорбленная королева, покидающая дворец неблагодарных подданных.
У распахнутой входной двери она обернулась. Глаза блестели, губы дрожали от ярости.
— Живи в своей грязи! Живи с кем хочешь! Только потом не смей мне звонить и просить помощи, когда она окончательно сляжет!
— До тех пор, пока ты не найдешь в себе силы искренне извиниться перед моей женой за все, что сегодня сделала, этот дом для тебя закрыт, — твердо ответил Игорь.