— Теперь все в курсе! Все шепчутся, все пальцами показывают!
Её полная подруга тут же выступила вперёд, будто собиралась заслонить Алину грудью.
— Ей идти некуда! — громко заявила она. — Она ребёнка ждёт, а вы ей жизнь рушите!
Я перевела взгляд с неё на Алину, потом — на вторую, молчаливую, которая держала телефон чуть выше груди.
— Записываете? — спросила я спокойно. — Отлично. Тогда пусть запись будет полной.
Я развернулась, вошла в квартиру и через полминуты вернулась обратно. В руках у меня была старая синяя папка. На обложке кривовато, фломастером, было написано: «Медицинские документы».
Дмитрий стоял в прихожей за моей спиной. Я успела заметить, как с его лица ушла краска.
— Ольга, — тихо произнёс он. — Не надо.
Я посмотрела на него, потом на Алину и прямо в объектив телефона.
— Алина, вы уже не первый раз заявляете, что беременны от моего мужа, — сказала я. — За последний месяц вы приходили сюда четырежды, звонили, явились ко мне на работу, написали об этом в сети, а теперь привели свидетелей и камеру.
Я раскрыла папку.
— Это заключение из клиники репродуктивной медицины. Две тысячи седьмой год. Обследование перед нашей свадьбой. У моего мужа нет возможности иметь детей. С четырнадцати лет. Тридцать шесть лет этот факт известен и подтверждён врачами. Повторное обследование было в две тысячи пятнадцатом.
Я развернула лист так, чтобы его увидела камера. Девушка с телефоном медленно опустила руку.
— А это, — я вынула следующий лист, — распечатки вашей переписки с Кристиной. Там вы обсуждаете вовсе не малыша и не большую любовь. Там речь о моей квартире. Трёхкомнатной. В центре. После ремонта.
Алина не произнесла ни слова. Только сжала кулаки так, что яркие ногти врезались в кожу ладоней. Её полная подруга уже не выглядела такой уверенной и отступила на шаг.
— Вам не ребёнок нужен, — сказала я. — Вам нужна жилплощадь. И вы решили, что самый удобный способ получить её — выдавить хозяйку ложью.
С площадки напротив раздался голос Тамары Петровны:
— Правильно, Ольга. Давно пора было всё это сказать.
Мужчина с пятого этажа сделал глоток из своей кружки и молча кивнул.
— Сейчас я звоню участковому, — продолжила я. — За преследование. Четыре визита, звонки, появление на моём рабочем месте, распространение клеветы в интернете. Для заявления этого вполне достаточно.
Алина резко повернулась к лестнице. На первой же ступеньке каблук поехал в сторону, и она вцепилась в перила. Подруги поспешили за ней. Та, что снимала, так и не подняла телефон снова.
Внизу тяжело хлопнула подъездная дверь.
Я ещё несколько секунд стояла на площадке, держа папку прижатой к себе. Тамара Петровна ушла в квартиру. Мужчина с кружкой тоже скрылся наверху.
Я вернулась домой и заперла дверь.
Дмитрий сидел на кухне. На меня он не смотрел.
— Ты показала эту справку, — сказал он глухо.
— Да.
— Соседям. На камеру. Всему подъезду.
— Да.
Он провёл рукой по переносице. Медленно, устало, будто за одну минуту постарел на несколько лет.
— Это ведь моё, Ольга, — произнёс он наконец. — Моя медицинская история. Моя боль. Мой документ. Я тридцать шесть лет живу с этим, а ты вынесла всё на лестничную клетку.
Я уже открыла рот, чтобы ответить: а что мне оставалось? Она приходила снова и снова. Она заявилась ко мне на работу. Она написала это в интернете. Но слова застряли.
Потому что он был прав.
И я была права тоже.
Только две эти правды не могли уместиться в одной кухне, за одним столом, в одном разговоре.
— Я сделала то, что должна была сделать, — сказала я.
Дмитрий поднялся и ушёл в дальнюю комнату. Дверью он не хлопнул. Просто прикрыл её тихо, почти бережно. Но от этого стало ещё хуже — будто между нами выросла стена, которую никто вслух не называл.
Я осталась сидеть на кухне одна. Чайник давно остыл. За окном быстро сгущались сумерки. На столе лежала та самая синяя папка с надписью фломастером, и вдруг мне показалось: квартиру я отстояла, дом защитила, но внутри этого дома что-то надломила сама.
Минуло два месяца.
Алина больше не приходила. Публикацию в социальной сети она удалила. Кристина тоже исчезла: номер оказался заблокирован, страница закрыта. Участковый зашёл, выслушал нас, записал объяснения и сказал:
— Если снова появится — сразу пишите заявление.
Но она не появилась.
Зато Дмитрий так и не вернулся в нашу спальню. Теперь он спит в дальней комнате — той самой, которую мы когда-то хотели подготовить для ребёнка, но так и не решились на усыновление.
По утрам мы сидим на кухне и пьём кофе. Разговариваем о работе, о даче, о коте Натальи Викторовны. Обычные темы. Ровные голоса. Правильные слова.
Только между нами стоит тишина.
Не прежняя — тёплая, спокойная, когда можно молчать рядом и всё равно быть вместе. А другая. Холодная. Как закрытая дверь.
Я спасла нашу квартиру. Наш брак. Нашу жизнь.
А Дмитрий говорит: не так. Не при соседях. Не этой справкой.
Но как тогда?
Она приходила четыре раза. Ворвалась ко мне на работу. Вывалила ложь в сеть. Привела подругу с телефоном, чтобы устроить представление.
Что мне ещё оставалось?
Нужно было поступить иначе? Или когда в твою жизнь лезут с наглой ложью, уже не до красивых способов защиты?